Межвузовский сборник научных трудов “Бахрушинские чтения” 1996 г.: Социокультурное развитие Сибири (XVII – XX века).

В.И. Шишкин

Западно-сибирский мятеж 1921 года: обстоятельства и причины возникновения

Исследователи, занимавшиеся изучением Западно-Сибирского мятежа, традиционно начинали его анализ с выяснения причин этого восстания. В ряду таковых почти все советские историки прежде всего называли совокупность социально-политических факторов: зажиточность сибирского крестьянства и высокий удельный вес в его составе кулачества, слабость местных органов диктатуры пролетариата, деятельность контрреволюционного подполья в лице Сибирского крестьянского союза, а также нарушения революционной законности и отступления от классового принципа при проведении продразверстки. Причем решающую роль исследователи почти всегда отводили идейно-политической и организационной деятельности Сибирского крестьянского союза.

В публикациях “перестроечного” и постсоветского периода в объяснении причин Западно-Сибирского мятежа начали звучать принципиально иные мотивы. А. Васильев, А. А. Петрушин и С. А. Степанов стали называть главной причиной восстания, которое квалифицировалось ими как взрыв крестьянского недовольства, злоупотребления продовольственных работников, а И. В. Курышев – сознательную провокацию со стороны советских органов в целях последующего уничтожения наиболее самостоятельного и независимого слоя сибирского крестьянства.

Несостоятельность трактовки причин Западно-Сибирского мятежа, которая господствовала в советской историографии, совершенно очевидна. Зажиточность сибирского крестьянства и высокий удельный вес в нем кулачества, состояние органов так называемой пролетарской диктатуры в масштабах всего региона не объясняют того, почему мятеж начался именно в Ишимском и Ялуторовском уездах и наиболее сильно поразил Тюменскую губ., а не какие-то другие районы и почему вспыхнул он в конце января 1921 г., а не в иное время. Что же касается роли Сибирского крестьянского союза, то в новейшей литературе уже доказано, что на территории Тюменской губ., ставшей основной ареной вооруженного противоборства повстанцев и “красных”, ячеек этого Союза, равно как и других контрреволюционных организаций, в действительности не существовало. Широкомасштабное контрреволюционное подполье, информацию о котором можно обнаружить в партийно-советских архивных документах и даже в публикациях типа книги руководителя Полномочного представительства ВЧК по Сибири И. П. Павлуновского, имелось только на бумаге. В таком виде оно было создано благодаря провокации и фальсификации тюменских и омских чекистов [1].

Не находит подтверждения фактами и тезис И. В. Курышева о сознательной провокации со стороны советских органов как главной причине Западно-Сибирского восстания. Она является домыслом автора, судя по всему плохо знающего и очень произвольно интерпретирующего указанные события.

Несомненно ближе к истине тезис о злоупотреблениях продработников как решающем факторе мятежа. Однако он до сих пор слабо фундирован фактическим материалом и остается на уровне научной гипотезы, требующей доказательств.

Нам представляется, что для правильного понимания обстоятельств и причин возникновения Западно-Сибирского восстания необходимо проделать такую исследовательскую процедуру: выйти за его непосредственные предметные и хронологические рамки, рассмотреть возникновение этого феномена в более широком проблемно-временном контексте. И первое, что необходимо осуществить, – это проследить изменение тяжести государственных повинностей, которые налагали на крестьян различные политические режимы во время революции и гражданской войны.

Напомню, что большевики, взяв в октябре 1917 г. власть, из популистских соображений практически полностью отменили налоги с крестьян. Принципиально иначе повели себя контрреволюционные власти, пришедшие на смену большевикам летом 1918 г. Они попытались восстановить налоговую систему и сбор налогов. Более того, существовавшие в Сибири антибольшевистские правительства приступили к взысканию с крестьян недоимок за предыдущие годы, чем оттолкнули от себя даже верхи сибирской деревни и лишились их поддержки.

Советская власть, вторично утвердившаяся в Сибири в конце 1919 – начале 1920 г., учла это обстоятельство. Первое время она не обременяла население Сибири государственными повинностями и даже разрешила местным крестьянам свободно торговать излишками продуктов своего производства. Однако летом 1920 г. политика советской власти резко изменилась. Она начала решительно привлекать местное население к выполнению различных государственных повинностей. Наиболее трудным заданием Советской власти, символизировавшим этот новый курс, стал декрет Совнаркома от 20 июля 1920 г. об изъятии хлебных излишков в Сибири, в порядке реализации которого на регион была назначена разверстка в 110 млн. пудов хлебофуража.

Что касается Тюменской губ., то здесь с конца августа 1920 г. до начала января 1921 г. было введено 34 вида разверстки. Самыми обременительными из них являлись разверстки на хлеб и зернофураж (соответственно 3,3 и 4,9 млн пудов), две трети количества которых приходилось на один Ишимский уезд. Выполнить хлебофуражную разверстку намечалось к 1 марта 1921 г. [2]

Ситуация усугублялась тем обстоятельством, что в 1920 г. Тюменскую губернию, особенно Ишимский уезд, постиг неурожай. По мнению коллегии местного губпродкома, размер почти всех разверсток, назначенных Наркомпродом на губернию, превышал количество реальных излишков, имевшихся у населения. Однако ни коллегия губпродкома, ни прибывший с мандатом Сибпродкома и 31 августа 1920 г. занявший должность губпродкомиссара г.С. Инденбаум опротестовывать задание центра не стали, а безоговорочно приняли его к исполнению [3].

На резкое изменение политики, несоразмерность назначенных советскими государственными органами разверсток деревня ответила глухим ропотом и саботажем. Об этом свидетельствовали как ничтожные цифры заготовок продовольствия, так и резолюции, которые по призыву коммунистических агитаторов и продработников выносили крестьяне на своих митингах и конференциях. В основном они гласили одно и то же: “Выполнять разверстку по силе возможности”. В конце октября 1920 г. партийно-советскому руководству Тюменской губ. стало очевидно, что выполнению продовольственного задания угрожает срыв и что для перелома ситуации необходимо от убеждения переходить к решительному использованию мер принуждения [4].

Для правильного понимания случившегося в дальнейшем необходим также анализ того, что из себя представляло местное партийно-советское руководство и ее главная опора в лице губернской организации коммунистов.

К осени 1920 г. численность Тюменской губернской организации РКП(б), имевшей всего годичный срок легального существования, достигла внушительной величины – превысила 9 тыс. человек. Члены партии занимали руководящие посты во всех губернских и уездных советских органах. На состоявшихся в сентябре 1920 г. выборах коммунистам удалось закрепиться и в советах низового уровня. Они получили около половины всех мест членов волостных исполкомов и 5 – 8% мест членов сельских советов. Несмотря на кадровую чехарду, губернскую и уездные партийные организации всегда возглавляли большевики, назначенные из Москвы и Екатеринбурга, или бывшие политработники Красной Армии. Являясь назначенцами и в основном пришлыми, они были строго ориентированы на предпочтение общегосударственных интересов местным нуждам и жестко проводили эту линию в порядке партийной и советской дисциплины.

Вместе с тем, необходимо иметь в виду, что среди большевиков всех уровней, особенно на Урале и в Сибири, всегда был достаточно высокий процент людей с криминальными наклонностями, имевших уголовное прошлое или настоящее, а также революционных фанатиков. С того времени как РКП(б) стала правящей партией, в нее потянулось также изрядное количество политических авантюристов, карьеристов, приспособленцев, мздоимцев и других проходимцев, вступивших в партийные ряды отнюдь не по идейным соображениям. В личных интересах они легко вступали в конфликт как с партийной этикой и “революционной законностью”, так и с совестью, готовы были служить где угодно, кому угодно и во имя чего угодно. Документы Тюменского губкома РКП(б) свидетельствуют о том, что счет таким “коммунистам”, особенно в городах, шел на сотни, и они имелись во всех партийно-советских структурах всех уровней. Но больше всего людей такого сорта оказалось в ЧК и милиции, имевших право карать и миловать, и в продорганах, заготавливавших и распределявших продукты первой необходимости .

Именно коммунистам, работавшим в продовольственном аппарате (уездным и районным комиссарам, комиссарам заготовительных контор, волостным инструкторам), а также примерно 300 членам партии, дополнительно мобилизованным из городских учреждений, было поручено добиться перелома на продовольственном “фронте”, заставить крестьян выполнить все разверстки в назначенный срок. Из мобилизованных коммунистов были образованы губернские и уездные контрольно-инспекторские комиссии и тройки, члены которых получили мандаты чрезвычайных, особо или просто уполномоченных губисполкома и губпродкома. Согласно мандатам они имели право налагать административные взыскания, арестовывать граждан, сотрудников волисполкомов и сельсоветов, осуществлять конфискацию и реквизицию их имущества, брать заложников [5]. В помощь комиссиям и тройкам была выделена вооруженная сила: продотряды военно-продовольственного бюро ВЦСПС и красноармейские отряды 61-й стрелковой бригады войск внутренней службы.

В конце октября 1920 г. Тюменский губисполком и губпродком дали местному партийно-советскому аппарату директиву во чтобы то ни стало выполнить 60% разверстки к 10 ноября, а оставшиеся 40% – к 1 декабря 1920 г. не стесняясь при этом в выборе средств. В ней говорилось: “Будьте жестоки и беспощадны [ко] всем волисполкомам, сельсоветам, которые будут потворствовать невыполнению разверсток. Давайте определенные боевые письменные задачи волисполкомам и к не выполнившим применяйте, помимо ареста волисполкомов, конфискацию всего имущества. Уничтожайте целиком в пользу обществ хозяйство тех лиц, кои будут потворствовать невыполнению разверстки. Уничтожайте железной рукой все тормозы, дезорганизующие Вашу работу”. По отношению к оказавшим сопротивление сельским обществам г. С. Инденбаум потребовал “беспощадной расправы”, конфискуя у членов таковых всю наличность продовольствия и оставляя их на голодной норме [6].

В порядке выполнения этой и других подобных директив на крестьянство и местные советские органы (особенно в Ишимском уезде, который оказался на положении “ударного” и куда в середине декабря 1920 г. дополнительно было направлено еще около 50 сотрудников из Екатеринбургского губпродкома) обрушился государственный произвол, сопровождавшийся насилием со стороны продработников. У большинства крестьян изымались не только излишки сельскохозяйственных продуктов, но и резервный фонд, а в ряде мест – продовольственный хлеб и семена. В Ишимском уезде, по оценке работавшего там члена губпродколлегии Я. З. Маерса, был “весь семенной хлеб забран, не осталось даже для обсеменения одной десятины”. Но к 6 января 1921 г. задание Наркомпрода по хлебофуражу Тюменским губпродкомом было выполнено на 102% [7].

При этом сотрудники продаппарата, работавшие в деревнях, отбирали у сельских жителей предметы домашнего обихода и деньги, рукоприкладствовали и драли их плетьми, сажали в “холодную” и устраивали фиктивные расстрелы, насиловали женщин. Во многих населенных пунктах на защиту крестьян и сельских советских работников от произвола продовольственных комиссаров и уполномоченных встали местные коммунисты, милиционеры, сотрудники судебных органов, рабоче-крестьянской инспекции и даже ВЧК. Весьма примечательно, что многие из них квалифицировали поведение продработников как контрреволюционное. Контрреволюционное не столько по своим действия и последствиям, сколько в том смысле, что так вести себя по отношению к крестьянству могли только явные контрреволюционеры, а отнюдь не настоящие коммунисты [8].

В свою очередь, и в настроении населения произошли существенные изменения. По оценке сотрудника Петуховского пункта Петропавловского отделения районной транспортной ЧК Заводова, “все крестьяне [были] обострены как звери” [9]. В конце ноября 1920 – начале января 1921 г. в Абалакской волости Тобольского уезда, в Аромашевской, Безруковской, Больше-Сорокинской, Ларихинской, Локтинской, Пегановской и Уктузской волостях Ишимского уезда, в Омутинской и Юргинской волостях Ялуторовского уезда население оказало открытое сопротивление продработникам. В них произошли первые в Тюменской губ. стычки крестьян с красноармейскими отрядами, пролилась кровь, несколько десятков бунтовщиков были арестованы и преданы суду ревтрибунала. Все это еще более усугубило ситуацию. “Революционный порядок подорван и правильного взаимоотношения с населением нет”, “настроение в уезде сейчас натянутое”, – так, например, в середине января 1921 г. оценивало обстановку партийное руководство Ишимского уезда [10].

Информация о злоупотреблениях и преступлениях продработников оперативно и в большом объеме поступала в уездные и губернские инстанции от самих крестьян, рядовых коммунистов и советских работников, сотрудников рабоче-крестьянской инспекции, милиции и чека. Однако уездные органы почти не имели возможности воздействовать на продработников, располагавших мандатами губернских структур. Они ограничивались преимущественно сбором и первичным анализом собранного материала, который затем передавали в Тюмень, требуя обуздать распоясавшихся и зарвавшихся сотрудников продаппарата.

Принципиально иную позицию занимало губернское партийно-советское руководство, обеспокоенное главным образом тем, как выполнить задания центра. Неоднократно (8 декабря – губернское продовольственное совещание, 20 декабря и 10 января – президиум губкома партии) оно брало под защиту продработников, задерживало представителя Ишимской уездной рабоче-крестьянской инспекции, который направлялся в Москву с информационным докладом и многочисленными материалами о злоупотреблениях продработников. Более того, 11 января 1921 г. президиум губисполкома советов даже отметил “выдающуюся работу на продовольственном фронте” 130 тюменских и всех екатеринбургских продработников, решив наградить их ценными подарками [11].

Лишь однажды, 30 декабря 1920 г., когда заготовка продовольствия близилась в завершению, губком партии, губисполком и губпродком издали приказ № 58, в котором продработникам вменялось в обязанность выполнять задания губпродкома “без всяких грубостей, ни в коем случае не допускать превышения власти, как-то: нанесения побоев и т. д.”, предлагалось использовать аресты и конфискации не как систему, а “в самых исключительных случаях”. Приказ завершался стандартной фразой о том, что виновные в его нарушении “будут привлекаться [к] строгой ответственности” [12], однако до этого дело ни разу не дошло.

Обращает на себя внимание еще то обстоятельство, что руководство Тюменской губ. явно недооценивало негативные последствия деятельности продорганов, плохо представляло реальное положение деревни и настроение крестьянства. Так, 11 января 1921 г. состоялось заседание губкома РКП(б), на котором был заслушан доклад председателя губчека И. П. Студитова о ликвидации беспорядков в Ишимском уезде. По итогам его обсуждения был сделан вывод о том, что “серьезного ничего нет”. А 21 января президиум губисполкома постановил снять военное положение в Тюменской губ., мотивируя принятие этого решения тем, что в губернии “положение власти устойчивое и твердое” [13].

Неадекватная оценка политико-экономической ситуации в губернии послужила предпосылкой для принятия губернскими властями еще ряда решений, до крайности усугубивших и без того тяжелую и напряженную обстановку. В январе 1921 г. они спустили на места еще три “ударных” задания и тем самым открыли в Тюменской губ. еще три новых “фронта”. 2 января 1921 г. для увеличения заготовок дров пленум губисполкома советов постановил осуществить мобилизацию 25,3 тыс. заготовителей и 75,4 тыс. ямщиков с лошадьми сроком на 75 дней. Причем для понуждения местных советских органов и крестьян к выполнению этого задания губисполком разрешил использовать вооруженную силу [14].

В середине января 1921 г. руководство Тюменской губ. приняло еще два решения: о ссыпке всего семенного зерна, имевшегося в крестьянских хозяйствах, в общественные амбары и о перераспределении продовольственного хлеба между домохозяевами, сельскими обществами, волостями и уездами для обеспечения им нуждавшегося населения. Оба этих мероприятия получили названия разверсток: первая – семенной, вторая – внутренней (в отличие от только что выполненной государственной). Семенная разверстка должна была начаться с 25 января 1921 г. Домохозяева, получившие задание по семенной разверстке, должны были выполнить его в течение трех дней. Несвоевременная или неполная ссыпка семян в общественные амбары, употребление семенного зерна на продовольствие должны были обеспечиваться круговой порукой общества и караться конфискацией всех семян, скота и сельскохозяйственного инвентаря, а также изъятием посева в фонд государства. Техническое выполнение обеих разверсток возлагалось на продаппарат [15].

Информация о трех новых разверстках в очередной раз взбудоражила тюменскую деревню. Появление же в ней недавно зверствовавших продработников, активно приступивших к изъятию семян и перераспределению продовольствия, натолкнуло на подозрение о том, что и семенное и продовольственное зерно тоже будет вывезено в центр. Угроза голодной смерти стала той каплей, которая переполнила чашу крестьянского долготерпения, и оно восстало. Именно осуществление решений тюменского руководства о семенной и внутренней разверстках, а вовсе не деятельность мифического контрреволюционного подполья, явилось тем фактором, который повсеместно синхронизировал крестьянские выступления против коммунистических властей.

Вот как главные причины мятежа определили в своем письме от 17 февраля 1921 г. на имя председателя Сибревкома И. Н. Смирнова жители деревни Мокшина Тушнолобовской волости Ишимского уезда, кстати,сами не принимавшие участия в восстании:

“1) Неисполнение властью своих приказов и слов, ради чего остались не только без семян, но даже и без куска хлеба.

2) То, что личность человека перестала быть личностью его, а стала как инвентарь.

3) Крестьянин, живя на страже своего сельского хозяйства и видя неминуемую гибель его от настоящих условий, приходит к умопомрачению, ради чего теряет свое равновесие к государственной власти” [16].

Другими словами, ситуация была доведена до крайности. Коммунистическое государство и его подданные вошли в непримиримое противоречие. И выход из создавшегося положения обеими сторонами виделся примерно одинаково. Крестьяне считали необходимым насильственно очистить советы от коммунистов и тем самым возродить подлинно народную власть, коммунисты – подавить сопротивление взбунтовавшихся, посягнувших на их единовластие.

Таким образом, совокупность и соотношение причин Западно-Сибирского восстания были иными, чем считали предыдущие исследователи. Важнейшими из этих причин, если их сформулировать обобщенно. являлись две. Первая по времени и главная – это политика центральных и местных властей, прежде всего губернских, не считавшихся с реальными интересами и возможностями крестьянства Тюменской губ.. Вторая по времени и значимости – формы и методы претворения этой политики в жизнь, не отвечавшие цивилизованным нормам и унижавшие человеческое достоинство.

Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ. Исследовательский проект № 0100523.

Примечания

  1. См.: Шишкин В.И. К вопросу о роли Сибирского крестьянского союза в подготовке Западно-Сибирского мятежа 1921 г. // Сибирь на рубеже XIX – XX веков. Новосибирск, 1997. С. 88 – 96.
  2. ГАТюмО, ф.р. 202, оп. 1, д. 33, л. 49; РГАЭ, ф. 1943, оп. 6, д. 1740, л. 75; Отчет Тюменского губисполкома и его отделов 3-му губ. съезду советов РК и Кр. депутатов. [Тюмень, 1921]. С. 7.
  3. ГАТюмО, ф.р. 11, оп. 2, д. 90, лл. 2, 5 – 6; Известия Тюменско-Тобольского губкома РКП(б) и губисполкома советов, 19 сентября 1920 г.
  4. ТюмОЦДНИ, ф. 1, оп. 1, д. 39, л. 68 – 70.
  5. УФСБТюмО, ф. 6491, т. 3, л. 61, 93.
  6. ГАТюмО, ф.р. 11, оп. 2, д. 93, л. 40; УФСБТюмО, ф. 6491, т. 1 – 2, л. 114 – 115.
  7. РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 1017, л. 8; УФСБТюмО, ф. 6491, т. 1 – 2, л. 117.
  8. Многочисленные материалы, содержащие такую информацию, хранятся в: ГАНО, ф.п. 1, оп. 2, д. 31; УФСБТюмО, ф. 6491, т. 3.
  9. УФСБТюмО, ф. 6491, т. 3, л. 69.
  10. ТюмОЦДНИ, ф. 1, оп. 1, д. 278, л. 3.
  11. ГАНО, ф.п. 1, оп. 2, д. 197, л. 32; ГАТюмО, ф.р. 2, оп. 1, д. 46, л. 10; д. 90, л. 31; ТюмОЦДНИ, ф. 1, оп. 1, д. 210, л. 6 – 7; ЦДООСО, ф. 1494, оп. 1, д. 50, л. 3.
  12. ГАТюмО, ф.р. 468, оп. 1, д. 1, л. 38.
  13. ГАТюмО, ф.р. 2, оп. 1, д. 46, л. 15.
  14. Там же, д. 37, л. 28.
  15. РГАЭ, ф. 1943, оп. 6, д. 411, л. 34; ТюмОЦДНИ, ф. 1, оп. 1, д. 284, л. 3.
  16. УФСБТюмО, ф. 6491, т. 3, л. 200.