Межвузовский сборник научных трудов “Бахрушинские чтения” 1996 г.: Социокультурное развитие Сибири (XVII – XX века).

М.В. Шиловский

Специфика политического участия сибирского крестьянства в социальных катаклизмах начала ХХ в.

Традиционно степень политизации, а следовательно, социальной активности российского, в том числе сибирского, крестьянства первых двух десятилетий ХХ в. определялась уровнем имущественной дифференциации деревни. Основной силой антисамодержавного, а затем антиколчаковского движения в советской историографии объявлялись бедняки, антисоветского (антибольшевистского) в первой половине 1918, 1920 – 1921 гг. – исключительно кулаки. Середняки, как правило, колебались между этими полюсами. В виде исключения отдельными авторами допускалось формирование на короткий срок единого крестьянского фронта, например, антиколчаковского [1]. По мере развертывания исследований, расширения источниковой базы усиливалось противоречие между априорно-догматическими схемами в духе марксистской фразеологии и конкретно-статистическим материалом. С одной стороны утверждалось: “Основу всех изменений в области социально-экономических отношений составляло разложение крестьянства как класса. В начале ХХ в. оно значительно углубилось” [2]. Но с другой, фактические данные свидетельствовали, что из 3847 выявленных крестьянских выступлений с июля 1907 по 1914 гг. только 42, или 1,2% (экономические санкции против кулаков, арендаторов и забастовки с.-х. рабочих), строго говоря, можно отнести ко второй социальной войне; все остальное является совокупными действиями сельского населения региона [3].

Мало исследовался, и то преимущественно в дореволюционный период, антагонизм внутри крестьянского мира, вызванный другими факторами, например, между переселенцами (новоселами) и старожилами, между ними вместе взятыми и коренным населением (бурятами, казахами, алтайцами и т.д.) [4]. К тому же, столкновения между переселенцами и старожилами из-за угодий почему-то относились к проявлениям второй социальной войны [5]. Складывалось явное противоречие между выводами историков-аграрников о глубине разложения сельского мира и специалистов, изучавших и идеализировавших крестьянскую общину как хранителя чистоты нравов, демократизма (не являвшейся тем не менее помехой для предприимчивых селян) [6].

Так, до 1917 г. основными формами борьбы являлись сопротивление землеустройству, отказы платить подати и коллективные порубки леса [7], что отражало массовый протест против курса самодержавия на утверждение монопольного права на землю в регионе путем образования и эксплуатации казенных лесных дач и оброчных статей. В 1917 г. сибирская деревня явочным порядком ликвидировала институт крестьянских начальников, изгоняла лесную охрану и самовольно рубила лес, отказывалась платить подати, захватывала землю [8]. Ко времени чехословацкого мятежа крестьяне находились под воздействием декрета Совнаркома от 14 мая 1918 г. № 749, предусматривающего массовое изъятие хлебных “излишков” и осуждение саботажников – заключение их в тюрьму на срок не менее 10 лет [9]. В “белой” Сибири власти пытались взять с деревни не только налоги (оброчная подать, промысловый, земский, подоходный), но и недоимки за советский период, предписывали взыскивать деньги за заготовленный и срубленный лес, обеспечивать содержание армии. В 1918 г. земские сборы по сибирским губерниям возросли в 3 – 4, а в отдельных случаях в 20 раз; в 1919 г. по сравнению с 1918 г., например в Алтайской губернии, увеличились в 77 раз [10]. По мнению Ю. Г. Лончакова, “именно нежелание властей пойти на уступку крестьянству в вопросах фиска сыграло едва ли не самую большую роль в том, что популярность “белых” режимов падала” [11]. Кроме обычных налогов и повинностей, селяне в 1918 – 1919 гг. должны были нести “чрезвычайные наложения и повинности” в пользу отечественных и иностранных воинских формирований, начальники которых имели право конфискаций, реквизиций, что выливалось в произвол и грабеж, особенно в деревнях, захваченных после ожесточенных боев с партизанами. Позицию властей по отношению к деревне четко выразил алтайский губернский комиссар А. И. Строльман, который в одной из листовок от своего имени писал: “Одним из существенных элементов осуществления государственной власти является принуждение к исполнению общеобязательных норм права, не останавливаясь перед мерами суровыми и даже нещадными” [12]. В 1920 – 1921 гг. резкое обострение политической активности было связано с негативным отношением большей части сельского населения к продразверстке, запрещению свободной торговли, трудовой повинности, проводимых в жестко-репрессивных формах коммунистами [13].

Отстаивая свои интересы, крестьянство действовало солидарно, всем миром, на основе решений, принятых сельскими и волостными сходами. Даже такие пассивные формы борьбы, как жалобы и ходатайства носили коллективный характер. Например, в Енисейской губернии к 1917 г. 516 сельских обществ старожилов из 957 обратились с прошениями по поводу землеустроительных работ [14]. По данным Н. Г. Третьякова, в повстанческой среде участников западносибирского восстания 1921 г. “практически отсутствовали неприязненные отношения между представителями различных социально-классовых категорий сельского населения: бедняками, середняками, кулаками, казаками и крестьянами, коренными жителями и переселенцами дореволюционного периода” [15]. При этом разные группы крестьян, активно защищая интересы всего сельского населения, отстаивали и свои собственные. В порубках леса в 1905 – 1907, 1917 – 1918 гг. участвовало кулачество, имея возможность оперативно вывезти лесоматериалы и с выгодой продать их.

В борьбе за свои интересы крестьянство не останавливалось перед самыми радикальными методами противодействия властям, сохраняя в начале ХХ в. присущие крестьянским войнам XVII – XVIII вв. характерные черты: анархизм, утопизм, жестокость, разобщенность и внутреннюю противоречивость. Так, в партизанско-повстанческом движении, охватившем в 1918 – 1919 гг. основные сельские районы Сибири, существенную роль играли анархисты и возглавляемые ими отряды (Г. Ф. Рогов, И. П. Новоселов, П. К. Лубков, Н. А. Калан-дарашвили и др.) [16], которые до недавнего времени однозначно квалифицировались как представители “анархо-эсеро-кулацкого крыла в сибирском партизанском движении” [17], хотя ничего эсеровского и кулацкого в их действиях не было.

Вместе с тем, в действиях сибирского крестьянства рассматриваемого времени проявились и новые закономерности, обусловленные спецификой процесса разрушения патриархальности и социальными катаклизмами. Прежде всего, наложение районов их выступлений 1905 – 1907 гг., межреволюционного периода, 1917, 1918 – 1919, 1920 – 1921 гг., имевших разную политическую направленность, дает в большинстве случаев совпадение в границах. Можно говорить о существовании в Сибири начала ХХ в. дуги политической нестабильности, охватывавшей ее южную часть (Курганский, Тюкалинский, Омский, Барнаульский, Бийский, Минусинский, Канский, Нижнеудинский уезды).

Так, южные волости Канского уезда (Заманье) активно противостояли и “белым” и “красным”. Начальник Канской уездной милиции в июне 1919 г. доносил: “Перовская, Толстихинская и Семеновская волости от банд красных очищены; при занятии населенных пунктов Правительственными отрядами лица, сочувствующие красным, расстреливались, а принадлежащие этим людям постройки сжигались. В селе Перовском отрядом казнено три местных жителя, в дер. Семеновке Толстихинской волости повешен один крестьянин. В Перовской волости подожгли три селения” [18]. А в оперативной сводке советских войск за октябрь – ноябрь 1920 г. о ситуации в той же местности сообщалось следующее: “30-го октября в 14 часов у деревни Нагорной Агинской волости сдался бандитам отряд войск ВОХРА, в составе командира роты т. Белякова, 20-ти красноармейцев при пулемете “Кольта”… 6 ноября банда, прорвавшаяся с юга, пошла на север, по направлению на Канск. Начала производить мобилизацию населения. Кроме того само население стало примыкать к бандитам, как, напр. в с. Коростелеве численность банды увеличилась до 200 преимущественно конных, хорошо вооруженных. 7-го ноября банда заняла дер. Голопуповку, население которой и окрестных заимок массами стало переходить на сторону бандитов. Численность банды достигла 450 – 500 чел.; большинство хорошо вооруженных, при двух пулеметах и трех автоматических ружьях. Банда начала расстреливать коммунистов и советских работников; а также милицию” [19].

Систематические волнения в перечисленных уездах во многом объясняются тем, что в них осела основная масса переселенцев. Например, на Алтай в 1907 – 1911 гг. прибыло 730 тыс. чел., или 40% всех переселившихся тогда в Сибирь. Из существующих здесь сельских поселений 45,5% было основано новоселами в 1897 – 1917 гг. [20]. Массовое переселение породило клубок проблем, связанных с землеустройством, ограничением наделов старожилов и аборигенов 15 десятинами [21] и решаемых государством за счет крестьянства. К тому же, жили переселенцы хуже старожилов [22]. И новоселы и старожилы считали себя ущемленными по части пользования землей и лесом, поэтому районы селения новоселов становятся очагами хронического противостояния крестьян и государства.

Оно приобретает характер открытого, в том числе вооруженного противоборства, сопровождаемого эскалацией насилия. Отдельные исследователи связывают волну грабежей, кровавых самосудов, повальное самогоноварение, падение нравственных идеалов, в том числе религиозных, исключительно с потрясениями 1917 – 1921 гг. и ставят вопрос о нравственно-правовой деградации крестьянства [23].

Как нам представляется, открытое вооруженное противостояние во время гражданской войны объективно усиливало жестокость и бескомпромиссность противоборствующих сторон. Но определенную роль сыграли и другие факторы.

Дело в том, что сибирское крестьянство постоянно использовало насилие для защиты своих интересов внутри и вне общины. С его помощью сельский мир боролся с конокрадами, бродягами, ворами, хулиганами. Типичным явлением местной жизни Х1Х в. становится борьба жителей притрактовых селений с бродягами, получившая наименование охоты на “горбачей” [24]. А вот как описывает практику борьбы с разбоем на Чуйском тракте Ю. Я. Козлов: “Как мотыльки на свет, слетались как на дармовой медок беззаботные ушкуйники. Баловались на тропе, заглядывали в деревни, навещали фактории. “Или все возьмем, или поделись частью”. И случалось, делились. Невольно. Случалось, налетала коса на камень, и тогда возвращались под утро деловые мужики молчаливые, угрюмые, перепачканные землей, … кто хватится безродных башибузуков… Осмелели, поганцы. Осмелели… Раньше-то боялись. Раньше суд скорый был: задницей об стенку… И жить будет и жизни не рад” [25].

Сдерживаемая до поры до времени жестокость выплескивалась наружу в периоды социальных потрясений. Достаточно вспомнить отдельные примеры поведения масс задолго до 1917 г., например, в период первой российской революции, которые до недавнего времени квалифицировались как борьба с самодержавием. 1905 г., май, с. Манзурка Верхоленского уезда Иркутской губ.: “Крестьяне сожгли сено местного священника в отместку за его речь, в которой он “порицал смуту”. Было совершено также нападение на квартиру пристава”. 1905 г., 20 декабря, с. Змеиногорское Томской губ.: “Прибывшие на ярмарку крестьяне разгромили квартиру исправника и управляющего имением Кабинета, контору имения, винную лавку и три купеческих магазина”. 1906 г., 18 июля, с. Абаканское Минусинского уезда Енисейской губ.: “В квартиру крестьянского начальника был брошен разрывной снаряд”. 1906 г., 3 октября, с. Сузун Барнаульского уезда Томской губ.: “Местные жители в количестве 20 – 30 чел., в том числе вооруженные револьверами и ножами, дважды избили сотских, выбили стекла в доме крестьянского начальника и подбросили ему записку с “угрозой лишить жизни”. 1906, октябрь, д. Беспалово, Бийского уезда Томской губ.: “Староста составил акт “о производстве буйства и разрушении царского портрета” семью бывшими солдатами”. 1906 г., 29 декабря, слобода Туринская Тобольской губ.: “Крестьянин И. П. Екимов бросил разрывной снаряд в квартиру священника Преображенского, занимавшегося черносотенной агитацией среди крестьян” [26]. Этот список можно продолжить, но характерно, что хроники рабочего движения в регионе вплоть до 1917 г. ничего подобного не фиксируют.

Русские философы Н. А. Бердяев, Н. Д. Лосский, Ф. А. Степун, разбираясь с этим явлением, связывали его с некоторыми константами российской ментальности – страстностью, максимализмом, экстремизмом, порожденными экстремальными условиями развития русской нации. “Русский народ с одинаковым основанием можно характеризовать как народ государственно-деспотический и анархистски-свободолюбивый, как народ, склонный к национализму и национальному самомнению, и народ универсального духа, более всех способный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный принять страдание и до болезненности сострадательный”, – отмечал Н. А. Бердяев и констатировал: “Нигилизм, который в 60-е годы захватил интеллигенцию, начал переходить в народный слой. Полуинтеллигенция, вышедшая из народного слоя, была решительно атеистической и материалистической. Озлобленность была сильнее великодушия” [27].

В целом жизнь сибирского крестьянства в XIX – начале ХХ в. была значительно грубее, жестче, примитивнее, чем иногда буколически изображалось в исследованиях и художественной литературе. Не было скачкообразного падения религиозности в 1917 – 1919 гг., поскольку и в предшествующее время сибирского мужика нельзя было назвать набожным. По данным В. А. Зверева, среди новобранцев православного исповедания, призванных в 1881 г. из Западной Сибири, доля не бывших у исповеди и причастия в течение года и более (97,1%) была в 2,4 раза выше, чем по стране в целом [28]. Дьякон Дикуссар следующим образом характеризовал впечатление о пастве: “До приезда в Сибирь я не мог себе представить простого русского крестьянина, сколь-нибудь в значительной массе равнодушного к религии. В моем представлении термин – “русский мужик” означал православного простолюдина, характерной чертой которого являлась трогательно-глубокая вера в Бога, умилительное благоговение к святым и христианская жизнь… К своему ужасу, я встретил мужика, настоящего русского мужика, совершенно индифферентного к религии. Мало того, я встретил мужика, отрицающего бытие Бога… Храм Божий пуст, проповедь священника – глас вопиющего в пустыне. Я знаю примеры того, как деятельные, энергичные пастыри встречали самое ожесточенное противодействие не только отдельных порочных личностей, но и представителей целых обществ…” [29]. Среди разнообразных форм крестьянского движения в начале ХХ в. важной составляющей стали отказы оплачивать требы и вносить ругу.

С другой стороны, ожесточение, использование насилия в отстаивании своих интересов, явилось результатом начавшегося процесса распада патриархального общества. Этнограф Г. С. Виноградов отмечал в 1914 г.: “Усложнившиеся жизненные условия, близкое соприкосновение города с деревней, приток новых веяний – все это постепенно разрушало и продолжает разрушать былой патриархальный уклад, меняло и все еще продолжает менять духовную физиономию деревни” [30]. Многочисленные факты отклоняющегося поведения зафиксированы применительно к рассматриваемому времени в монографии В. А. Зверева [31]. На этот процесс наложили отпечаток стрессовые нагрузки и бытовые тяготы в годы мировой и гражданской войн. Следствием первой мировой войны стало появление мощного маргинального слоя фронтовиков, своей активностью повлиявшего на процесс установления советской власти, развертывание партизанского движения, а затем возглавившего антикоммунистические вооруженные выступления 1920 – 1921 гг. К тому же, ликвидация армии и массовая демобилизация сопровождались растаскиванием оружия, всплеском уголовного и политического насилия.

Определенное воздействие на характер, методы и формы отстаивания крестьянством своих интересов оказал процесс деградации властных структур, а затем и их развал, а также борьба за власть в 1917 – 1920 гг. С начала века резко возрастает количество случаев публичного оскорбления личности монарха. Типично в этом отношении заявление крестьянина С. О. Швирко из деревни Чередовая Бутаковской волости Тарского уезда Тобольской губ. (весна 1916 г.): “Что нашему Государю, только мир разоряет, сам лежит за бабиной задницей, а нас посылает его защищать” [33]. По мере ухудшения положения авторитет власти окончательно падает, и генерал А. Будберг в 1919 г. констатирует данное обстоятельство, “вызванное нечистоплотностью ее представителей”: “то же засилье распущенных военных начальников; то же поведение народных масс, неудовлетворенных бесплодностью и гнилостью власти” [34].

Наконец отдельные центры (селения, волости, уезды) политической активности сибирского крестьянства совпадают с дислокацией политических ссыльных во второй половине XIX – начале ХХ вв. – народников, эсеров, социал-демократов, анархистов и пр. Достаточно перечислить только некоторые пункты: Тара, Тюмень, Тобольск, Канск, Минусинск, Рыбинское, Тасеево, Яланское [35], чтобы понять, о чем идет речь.

В ходе ожесточенной борьбы за свои интересы деревня, подвергаясь воздействию со стороны различных политических партий и объединений, четко отстаивала их, оставаясь по сути аполитичной. Так, в 1917 г. волостные правления переименовывались в советы, а после свержения советской власти возвращали прежние наименования [36]. Более того, во время гражданской войны многие сельские и волостные сходы категорически отказывались принимать резолюции по политическим вопросам [37]. Одинаково отрицательно участники западно-сибирского восстания 1921 г. относились и к коммунистической и к белогвардейской идеологии [38].

Таким образом, сибирское крестьянство, оставаясь социумом устойчивым, жизнестойким и консервативным, в течение всех социальных катаклизмов первых двух десятилетий ХХ в. с переменным успехом, решительно и бескомпромиссно отстаивало свои интересы, не останавливаясь перед самыми решительными методами противодействия властям. В конечном счете его позиция, действие или бездействие (пассивный нейтралитет) предопределили установление советской власти, а затем ее свержение летом 1918 г., так же как и “белого” движения к концу 1919 г. Крестьянству удалось ценой кровавых жертв и издержек заставить закрепившихся у власти коммунистов в 1921 г. признать эти интересы и отказаться от политики “военного коммунизма”.

Примечания:

  1. Журов Ю.В. Гражданская война в сибирской деревне. Красноярск, 1986. С. 150.
  2. Крестьянство Сибири в эпоху капитализма. Новосибирск, 1983. С. 378.
  3. Горюшкин Л.М., Ноздрин Г.А., Сагайдачный А.Н. Крестьянское движение в Сибири 1907 – 1914 гг. Хроника и историография. Новосибирск, 1986. С. 204 – 205.
  4. Потанин Г.Н. Нужды Сибири // Сибирь, ее современное состояние и ее нужды. СПб., 1908. С. 278.
  5. Горюшкин Л.М., Ноздрин Г.А., Сагайдачный А.Н. Указ. соч. С. 205.
  6. Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 444 – 445; Поликарпов В. С. История нравов в России. Восток или Запад? Ростов-н/Д, 1995. С. 288.
  7. Горюшкин Л.М., Ноздрин Г.А., Сагайдачный А.Н. Указ. соч. С. 200.
  8. Якимова Т.В. О формировании политических настроений крестьянства Западной Сибири после победы Февральской буржуазно-демократической революции // Вопросы социалистического строительства в Сибири (1917 – 1929). Томск, 1983. С. 40; Она же. О политических позициях крестьянства Западной Сибири к лету 1918 г. // Из истории социалистического строительства в Сибири. Томск, 1984. С. 12; Зыкова В.Г., Якимова Т.В. Общественно-политическая жизнь сибирского крестьянства в 1917 г. // Из истории социальной и общественно-политической жизни Советской Сибири. Томск, 1992. С. 36.
  9. Борьба за власть Советов в Томской губернии (1917 – 1919 гг.): Сб. документов и материалов. Томск, 1957. С. 306 – 308.
  10. Журов Ю.В. Указ. соч. С. 57.
  11. Лончаков Ю.Г. Аграрная политика контрреволюционных правительств на территории Сибири в годы гражданской войны // Классы и политические партии в Октябрьской революции и гражданской войне в Сибири. Новосибирск, 1991. С. 154.
  12. Цит. по: Кривоносов Я.Е. Земство Алтая в системе “белых” властей (1917 – 1919) // История “белой” Сибири. Тез. Второй науч. конф. Кемерово, 1997. С. 100.
  13. Третьяков Н.Г. Западно-Сибирское восстание 1921 года. Автореф. …канд. дисс. Новосибирск, 1994. С. 14 – 15; Северьянова Г.М. Крестьянские восстания в Сибири (осень 1920 – 1924 гг.). Красноярск, 1995. С. 52 – 53.
  14. Пантелеев В.И. К вопросу о пассивных формах борьбы сибирского старожильческого крестьянства против землеустройства (по материалам Енисейской губернии конца ХIХ – начала ХХ вв.) // Проблемы истории дореволюционной Сибири. Томск, 1989. С. 202, 203.
  15. Третьяков Н.Г. Указ. соч. С. 20.
  16. Штырбул А.А. Неизвестное подполье. Анархисты Сибири в борьбе против белогвардейских режимов (середина 1918 – начало 1920 гг.) // Из прошлого Сибири. Новосибирск, 1994. Вып. 1. Ч. 1.
  17. Журов Ю.В., Плотникова М.Е., Шишкин В.И. Новые работы о борьбе большевиков Западной Сибири за народные массы в 1917 – 1920 годах // Борьба большевиков Сибири за народные массы в годы революции и гражданской войны. Красноярск, 1983. С. 134.
  18. ЦХИДНИКК, ф. 64, оп. 11, д. 15, л. 3.
  19. Там же, ф. 1, оп. 1, д. 41, л. 18.
  20. Иванцова Н.Ф. Влияние переселений на социально-экономическое развитие Алтая в конце ХIХ – начале ХХ вв. // Влияние переселений на социально-экономическое развитие Сибири в эпоху капитализма. Новосибирск, 1991. С. 128, 132.
  21. Ограничение землепользования 15-десятинным наделом лишало коренных жителей региона, занимающихся кочевым скотоводством, возможности продолжать традиционную хозяйственную деятельность, что стало первопричиной национального (буржуазно-националистического, по терминологии недавнего прошлого) движения. В частности, по закону 1900 г. “Главные основания поземельного устройства крестьян и инородцев Забайкальской области” буряты должны были лишиться около 5 млн десятин земли из 6,78 млн., находившихся в их пользовании. См.: Елаев А.А. Бурятия: путь к автономии и государственности. М., 1994. С. 21.
  22. Виббе П.П. Социально-экономические последствия крестьянской колонизации Тобольской губернии в эпоху капитализма // Влияние переселений… С. 117.
  23. Якимова Т.В. О политических позициях крестьянства Западной Сибири к лету 1918 г. С. 14; Курышев И.В. Морально-правовые изменения в жизни сибирской деревни в гражданскую войну (по материалам периодической печати) // История “белой” Сибири. Тез. науч. конф. Кемерово, 1995. С. 120 – 121.
  24. Ядринцев Н.М. На чужой стороне (Из нравов переселенцев в Сибири) (1885) // Литературное наследство Сибири. Новосибирск, 1979. Т. 4. С. 108 – 110.
  25. Козлов Ю.Я. Койнок. Барнаул, 1993. С. 87 – 88, 99.
  26. Крестьянское движение в Сибири 1861 – 1907 гг. Хроника и историография. Новосибирск, 1985. С. 200, 219 – 220, 268, 277, 286 – 287, 345.
  27. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма (1937). М., 1990. С. 15, 109.
  28. Зверев В.А. Крестьянское население Сибири в эпоху капитализма. Новосибирск, 1988. С. 59.
  29. Енисейские епархиальные ведомости. 1916, 15 июня.
  30. Сибирский архив. 1914. № 7 – 8. С. 357.
  31. Зверев В.А. Дети – отцам замена. Воспроизводство сельского населения Сибири (1861 – 1917). Новосибирск, 1993. С. 202 – 212.
  32. Якимова Т.В. Крестьянские съезды Западной Сибири в период установления Советской власти (ноябрь 1917 – май 1918 г.) // Октябрь и гражданская война в Сибири. Томск, 1993. С. 49; Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в Сибири. Армия и борьба за власть. Томск, 1995. С. 159 – 160.
  33. АТюмО, ф. 159, оп. 1, д. 101, л. 52.
  34. Будберг А. Дневник белогвардейца (Колчаковская эпопея) // Дневник белогвардейца. Новосибирск, 1991. С. 239.
  35. Хазиахметов Э.Ш. Сибирская политическая ссылка 1905 – 1917 гг. (облик, организации и революционные связи). Томск, 1978. С. 51.
  36. Якимова Т.В. О формировании политических настроений крестьянства Западной Сибири… С. 41; Журов Ю.В. Указ. соч. С. 40.
  37. Журов Ю.В. Указ. соч. С. 37.
  38. Третьяков Н.Г. Общественно-политические воззрения участников западно-сибирского восстания 1921 г. // Из прошлого Сибири. Новосибирск, 1994. Вып. 1. Ч. 1. С. 93.