Межвузовский сборник научных трудов “Бахрушинские чтения” 1996 г.: Социокультурное развитие Сибири (XVII – XX века).

В.Л. Соскин

Проблемы истории советской науки: социальный аспект

Важнейшей чертой современного общественного развития является резкое возрастание интереса к истории. И это понятно. Огромные по масштабам и значимости изменения во всех сферах жизни, идущие в стране, не могут не вызвать в народном сознании острого желания понять причины перемен. Отсюда ниточка интереса тянется к истокам нынешнего тяжелого состояния, т. е. к собственно истории. Вопрос “Кто виноват?”, в форме которого зачастую выражается массовое восприятие кризиса, обращен в первую очередь к новейшему этапу отечественной истории, т. е. к ее советскому периоду.

В принципе это правильно: не следует ссылаться на далеких предков в поисках ответа на этот вопрос. Но вместе с тем, не следует и сводить к нему всю сложную и противоречивую реальность нашего прошлого. Многие слагаемые исторического результата, наблюдаемого ныне, ведут свою родословную из глубин, еще больше – из сравнительно близкого революционного 1917 г. и последовавших за ним 20 – 30-х гг. Однако далеко не все они относятся к разряду субъективных, к которым приложимо вопросительное “кто”. Немало причин носит объективный характер. Поэтому простым предъявлением обвинений, в том числе личных, проблему не решить.

Наступило время сменить (или дополнить) средства познания. “Беглый огонь”, открытый по так называемым “белым пятнам” истории со стороны публицистов и выступающих в их роли историков, начинает переходить, если продолжать пользоваться военными образами, в долговременную “осаду”. И цель ее не одиночные поражения того, что деформировало жизнь общества в прошлом, а глубокий, научно выверенный пересмотр этого прошлого в целом. Поскольку такая задача в литературе поставлена, нет необходимости ее обосновывать. Уточним лишь, что под средствами “осады” подразумеваются прежде всего монографические труды, которые пока практически отсутствуют.

Настоящая статья как раз и имеет целью способствовать осмысливанию ситуации, что является необходимым этапом в монографической разработке темы. Имеется в виду характеристика некоторых методологических вопросов, состояния историографии и источников.

В этом ряду важнейшей проблемой представляется оценка сталинизма. Всплеск интереса к этой теме, отмечавшийся в недавнем прошлом, сегодня как будто сменился его угасанием. Может показаться, что тема потеряла актуальность. Но это не так. Более того, выждав, когда, с одной стороны, уменьшится острота вопроса, а с другой стороны, используя негативные следствия проводимых реформ, поклонники Сталина открыто стали поднимать его на щит в начавшемся походе за возвращение прошлого. И хотя трудно предсказать дальнейшее развитие, очевидно, что сталинизм в сознании многих не изжит. А потому его следует по-прежнему рассматривать в качестве одного из главных препятствий на пути к высвобождению массового сознания от утопических заблуждений коммунистической эпохи.

Понятно, что историкам в этой работе принадлежит не последнее место. Поскольку автор уже выступал с критикой сталинизма, нет необходимости возвращаться к обоснованию своей позиции. Стоит лишь сделать одну важную оговорку, суть которой состоит в следующем. Стремление к переоценке советского исторического опыта под углом зрения критики сталинизма может вызвать неприятие читателя из-за якобы содержащегося в таком подходе “нигилизма”, преднамеренного отрицания того положительного, что в этом опыте было.

Признание, что сталинизм как особая политика, практика и идеология господствовал в советском обществе на протяжении длительного периода, не означает в то же время, что сталинизму “принадлежало” все, что в этом обществе происходило. В том-то и дело, что существовала глубокая, хотя и невидимая, граница между, казалось бы, всепроникающей системой сталинизма и естественной жизнью огромного большинства людей.

В реальности эта жизнь определялась не политическими и идеологическими догмами и установками власти, а своей внутренней природой. Ее сердцевиной был труд как главная общечеловеческая ценность. Труд во имя существования человека, семьи, общества, человечества. Труд как средство самореализации, как радость созидания. В жизни людей, как и во все времена, было много такого, что делало ее достойной и заслуживающей благодарности потомков.

Сталинизм стремился, и не без успеха, присвоить себе труд и быт граждан огромной страны, для чего облачал все существующее в социалистические по видимости одежды. Именно в этом состоял главный смысл той грандиозной подмены истинного ложным, которая и до сегодняшнего дня полностью не осознана. Хотя сталинистский “социализм” оказался извращенным, ему удалось многое. Были искажены и даже уничтожены проверенные опытом развития мировой цивилизации формы хозяйственных отношений, а вместе с ними формы духовной жизни и морали. Ущерб был нанесен колоссальный и трудно восполнимый. К счастью, завершить “манкуртизацию” общества сталинизму не удалось, о чем говорит начавшееся духовное возрождение народа.

Процесс сталинизации страны осуществлялся искусно, организованно, целенаправленно. Было бы, однако, упрощением представлять эту по-своему гигантскую работу в виде лишь невероятной по силе воздействия долговременной пропагандистской кампании. Духовно обобрать человека – дело все-таки непростое, наиболее успешным оно может быть в том случае, если осуществляется с согласия самой жертвы. Это может показаться парадоксом. Но, как выясняется, даже самые чудовищные парадоксы не столь уж невероятны. Жизнь создает иногда такие переплетения реальности и иллюзий, которые отличаются достаточной прочностью. Так было и в данном случае.

Тоталитарные режимы всегда и везде использовали силу внушения. Вместе с тем их авторитет, не исчезающий сразу даже после крушения, базируется во многом на учете вполне жизненных человеческих потребностей. Это оказалось тем более естественным в стране, где разбуженные революцией массы испытывали могучую жажду преобразований. Они хотели изменить все – экономику, культуру, мораль. Импульсы революции действовали особенно сильно в первые десятилетия, пока сталинизм не открылся во всей своей наготе.

Произошло, таким образом, наложение внутренних побуждений к переустройству жизни на принципах социализма и официальных политико-идеологических доктрин. Грандиозные программы индустриализации страны, культурной революции, перевода деревни на социалистические рельсы представлялись отнюдь не химерами. В них содержался позитивный смысл, диктуемый общей исторической потребностью приобщения ранее отсталой страны к цивилизации.

Другое дело, насколько эти программы были научно обоснованными. Однако в тот момент нетерпение масс, подхлестнутое революцией, не желало считаться ни с какими сомнениями. Их интерес устремлялся в сторону тех проектов, которые как раз и предлагали новая власть и ее руководители в лице большевиков. С абсолютной уверенностью они говорили о возможности быстрыми и решительными усилиями изменить жизнь народа к лучшему, вывести страну в число великих держав. Пафос, рожденный в трудовых низах, воспринимавших свои мечты о земном рае в неразрывной связи с революцией, ее философией и ее вождями, не мог не повлиять и на значительную часть научной интеллигенции, воспитанной на традициях и идеалах патриотизма, служения народу.

В итоге сформировался феномен, который и по сей день по-настоящему не объяснен. Речь идет о развитии науки 20 – 30-х гг. – неравномерном, противоречивом, содержащем исключения, но вместе с тем и позитивным. Двигаясь по нарастающей, этот процесс втягивал в свое русло самих ученых.

Ход истории породил сложное явление. Научный прогресс осуществлялся в стране, все более подпадавшей под иго сталинизма. По мере его усиления и в связи с ним происходило исчерпание того, по сути дела, экстатического подъема, который возник в начальной фазе революции. Отечественная война и послевоенное восстановление, сплотив советские нации вокруг задачи самоспасения и защиты общего отечества, приостановили в определенной мере процесс внутреннего ослабления науки. Новые силы, рожденные духовным народным порывом, позволили научному сообществу с успехом реализовать свою прикладную функцию.

Постепенно, однако, стали нарастать элементы застоя как отражение стагнации административно-командной системы. Кризисные явления советской науки заметно усилились в эпоху научно-технической и информационной революции, смысл и значение которых для настоящего и будущего жизни страны фактически не был осознан партийно-государственным руководством. Власть, таким образом, оказавшись в тенетах собственного догматизма, ускорила своими действиями наступление общего структурного кризиса, затронувшего, естественно, и сферу науки.

Выяснение авторской позиции в отношении общего места сталинизма в процессе организации советской науки позволяет перейти к характеристике конкретной методологии. Поскольку принципы изучения науки как предмета гражданской истории рассмотрены в специальных работах [1], ограничимся основными положениями. Главное заключается в том, чтобы понять и оценить возможности историка, не являющегося знатоком той или иной конкретной науки. Кратко представление о предмете изучения характеризуется понятием “наука как социальный институт”. Именно это понятие наилучшим образом обозначает науку не как систему знаний и не как сферу собственно научной деятельности (т.е. производства знаний), а как особый элемент социальной структуры общества. С позиции социального контроля этот институт рассматривается также как особая система учреждений, основным назначением которой является организация всего комплекса научного производства.

При таком подходе в центре внимания оказывается социально-организационный аспект, ибо тип организации науки прежде всего отражает характер данного социального строя. Как справедливо отметил В.Ж. Келле, “организационные формы и отношения в науке отражают в себе специфику общественных условий развития науки”. Можно поэтому сказать, что организационный элемент “цементирует” все остальные “детали”, из которых строится “каркас” социального института науки.

Чем определяется сущность этого социального института? В основе лежит способ общественного производства. Им задаются социальные цели производства и использования нового знания, те или иные условия научной деятельности. Наука как социальный институт взаимодействует с так называемыми внешними факторами – социально-экономическими, политическими и культурными, являющимися базовыми социальными детерминантами. Наука как общественное явление подчиняется общесоциальным закономерностям развития. Из них важнейшая заключается в определяющей роли материального производства по отношению к науке. Не считая эту закономерность абсолютной, можно сказать, что в изучаемые годы она такую роль играла.

В то же время науке свойствен процесс самодетерминации, обусловленный логикой ее развития. Поэтому развитие науки есть не что иное, как равнодействующая ее внутренней логики и детерминации извне. При этом детерминация извне проявляется в направлении и скорости развития науки. Последнее следует подчеркнуть. Как показывает исторический опыт, направление и скорость научного развития зависят не только и даже не столько от существа научных проблем, сколько от социальных целей, стоящих перед наукой, и форм ее общественной организации. Из сказанного следует, что познание механизма функционирования научного производства невозможно без учета взаимодействия “внутренних” и “внешних” факторов его развития. Характер, сила и масштаб такого взаимодействия определяют научный прогресс, степень превращения науки в непосредственную производительную силу.

Социальный институт науки – понятие собирательное. Конкретно он описывается с помощью ряда понятий. В их числе особая организационная структура, субъекты научного производства (кадры), средства научной деятельности – материальная база и т. п. Поскольку наука “встроена” в социальную систему, к числу понятий, объясняющих функционирование этого института, относятся уже упомянутые “внешние” факторы. Именно через них оказывается управленческое воздействие на систему научного производства.

Среди “внешних” факторов особое значение имеет политика государства вообще, в отношении науки и ученых, в частности. Для страны, где власть фактически с самого начала оформилась как партийно-государственная диктатура, политический фактор представляется определяющим. Его воздействие не только на развитие экономики, но и духовную жизнь было огромным. Роль и место других компонентов в истории научного строительства могут быть адекватно оценены лишь сквозь призму этого политического фактора. В том числе и такие “внутренние” факторы, как структура и система организации науки, сами ученые.

Научная интеллигенция, ее жизненные позиции, настроения и устремления имеют большое значение. В конечном счете от того, каков был внутренний мир творцов науки, зависела эффективность научного труда и, следовательно, роль науки в обществе. Интерес к “человеческому фактору” усиливается тем обстоятельством, что в последние годы приоткрылась завеса тайны над судьбами отдельных ученых, ставших жертвами тоталитарного режима. В какой мере и в чем их личные трагедии отражали положение научной интеллигенции как социальной группы, – вот вопрос, на который историки пока не ответили.

Крайне сложной является историографическая ситуация. Было бы неверно считать, что рассматриваемая тема до сих пор не привлекала внимания исследователей, в том числе сибиреведов. На момент начала перестройки положение в этой сфере было зафиксировано (по отношению к Сибири) в специальной работе автора данной статьи [3]. Помимо анализа и оценки конкретных работ в ней дана периодизация историографии науки применительно к первому десятилетию советской власти, характеризуется специфика отдельных этапов.

Отдавая должное всем, кто причастен к разработке историко-научных проблем, отметим авторов наиболее значительных исследований. Это Л. Л. Корнилов, П. А. Зайченко, Н. А. Дедюшина, Е. Ф. Курочкина, А. А. Запорожченко. Особой признательности заслуживают свидетели (зачастую участники) первых шагов в организации науки на базе советского строя, которые своими заметками и обзорами, выполняющими сейчас по большей части роль источников, заложили основы историографии науки. Особенно крупным событием науки стала Сибирская Советская Энциклопедия (ССЭ), подготовленная и в основном изданная в конце 20-х – начале 30-х гг. Как научно-справочный труд она и по сей день не имеет себе равных. Среди редакторов и авторов статей ССЭ, в которых отражено развитие науки в Сибири, крупные организаторы науки и ученые: М.К. Азадовский, В.Д. Вегман, г.Ю. Верещагин, Н.В. Здобнов, П.К. Казаринов, В.П. Косованов, Н.Н. Козьмин, П.Н. Крылов, С.Н. Лаптев, В.А. Обручев, М.А. Усов, г.И. Черемных и др. Можно сказать без преувеличения, что в создании ССЭ приняли участие все ведущие специалисты всех отраслей знания, которые были в те годы в Сибири. Характер издания требовал лаконичности изложения. Однако это не помешало авторам ввести в научный оборот много новых фактов. Большинство статей построено по историческому принципу, содержит анализ явлений. Ряд обобщений и выводов сохранил и сегодня свою значимость, чем подтверждается исключительная историографическая ценность ССЭ.

Значительно меньше влияния уделили историки тридцатым годам. И это не случайно. Парадокс времени состоял, как отмечалось, в том, что увеличение объема научных исследований, связанное с началом индустриализации Сибири, проходило в рамках упрочения административно-командной системы. А из этого вытекали такие явления, как ужесточение идеологического прессинга в отношении ученых с переходом к идеологическому и моральному террору; осуществление структурных перестроек, сопровождавшихся разного рода ограничениями; ликвидация общественных форм организации науки и пр. Все это сопровождалось отказом (за ненужностью) от регулярного освещения положения науки в прессе и вообще от документирования предпринимавшихся в сфере науки изменений. В результате произошло резкое ослабление информационной базы; одной из причин были многочисленные репрессии, в ходе которых “изымались” не только люди, но и различные материалы – как личные, так и хранившиеся в архивах.

В итоге историку, пожелавшему изучить период тридцатых годов, сделать это было нелегко: скудость источников, тем более опасная, что эти источники относились к наиболее противоречивой полосе советской истории, заведомо ограничивала возможности исследования. Поэтому во многих случаях историки вынуждены были либо умалчивать о негативных событиях, либо идти по пути фальсификаций. Впрочем, последнее не всегда было вынужденным. Ложная интерпретация истории была следствием господства в общественных науках определенных постулатов, отражавших идеологию сталинизма.

Нельзя, однако, сбрасывать со счета все, что было написано по истории науки тридцатых годов (труды Л. г. Баландиной, А. А. Елфимова, А. А. Калиновской и др., опубликованные в 60 – 70-е гг.), в первую очередь это относится к освещению конкретных структурных изменений, к количественным подсчетам и характеристике научных направлений, показу некоторых прикладных результатов исследований. В последующие годы появился еще ряд изданий, прямо или косвенно затрагивающих вопросы истории науки и научной интеллигенции 1930-х гг., в частности труды Л. И. Пыстиной [4].

Оценка историографии проблемы не будет убедительной без учета трудов общесоюзного масштаба. Их роль в историографии приоритетна. В большинстве случаев эти работы задавали тон. Об их содержании можно судить по историографическим справкам, имеющимся в монографиях А. В. Кольцова, В. Д. Есакова, М. С. Бастраковой и других [5], а также по самим этим трудам.

Специальный обзор “Место науки в культурных преобразованиях социализма” был в свое время сделан Л. М. Зак [6]. В этом обзоре, помимо упомянутых выше, в качестве историков науки названы Э. Б. Генкина, И. С. Смирнов, Е. Н. Городецкий. В очерке характеризуются некоторые работы г. Д. Алексеевой, Л. В. Ивановой, В. А. Ульяновской, посвященные подготовке научных кадров. В работе Л. М. Зак не учтена последняя монография Л. В. Ивановой, являющаяся самым крупным исследованием по истории научной интеллигенции в СССР 1920-х гг. [7]

Сказанное свидетельствует об интересе историков к науке как социальному институту и к научной интеллигенции. Сегодня, однако, сделанное в недавнем прошлом видится как в перевернутом бинокле – мелким, незначительным. Последнее замечание не следует воспринимать как пренебрежение к предшественникам – к их числу, кстати, относится и автор настоящей статьи, – просто в это положение их объективно ставила та “система координат” идеологизированной науки, в которой находились практически все официальные историки.

Поэтому более важной представляется концептуальная характеристика историографии. В работах, претендовавших на роль обобщающих, – таковыми являются почти все монографии – дело, естественно, не ограничивалось перечислением фактов. Сведенные вместе, они служили основанием для выводов, которые считались главными достижениями исторической мысли. Сейчас же именно они оказались под прицелом развернувшегося в исторической науке процесса пересмотра ценностей.

Кризис общества и связанный с ним кризис общественных наук потребовали решительно изменить сам метод познания истории. От комментаторства и подгонки фактов под заранее заданные параметры историкам предстоит перейти к действительному изучению прошлого. А это значит, что пора сбросить с себя вериги узколобого догматизма, повернуться лицом к теоретическому богатству мировой цивилизации, открыто и честно сопоставить провозглашавшиеся намерения с итогами их осуществления, использовать во всей полноте и диалектической противоречивости источники. Задача крайне сложная, о чем говорит факт медленного поворота в исторической науке.

Тем не менее движение началось, в том числе в изучаемой отрасли истории. Пробили первые бреши в стене неведения и умолчания публицисты. С критикой прошлого выступили сами ученые. Здесь первостепенную роль сыграли статьи и даже книги о “репрессированной” науке, о кампаниях по искоренению “крамолы” в науке, связанных, в частности, с деятельностью Лысенко и его политических покровителей (Жданова и др.) [8]. Постепенно на передовые позиции выдвигаются собственно историки-науковеды. Для примера можно назвать статью по истории ВАРНИТСО [9] и первый краткий очерк социальной истории советской науки [10]. Изложение в этих работах фактов, равно как и вытекающих из них выводов, отличается новым, критическим подходом.

Появились публикации и по истории организации науки, принадлежащие перу гражданских историков (в данном случае нет необходимости отделять их от историков КПСС. Автор одной из первых монографий Л. А. Опенкин [11] исследовал определяющую сторону процесса – выработку коммунистической партией политики в сфере науки и технического прогресса. Уже само название книги говорит о главном выводе проведенного исследования. Исходя из положений основоположников марксизма о революционизирующей роли науки и техники в развитии общества, Л. А. Опенкин показал, что наука в условиях советского строя не стала такой революционной силой. “КПСС, – пишет автор в заключении, – так и не смогла выработать действенную политику в отношении науки, адекватную потребностям советского народа” [12]. Развернутое им в виде ряда пунктов обоснование этого главного вывода подкреплено большим фактическим материалом.

Книга Л. А. Опенкина, безусловно, означает шаг вперед. Автор, однако, не заблуждается насчет законченности проведенного анализа, понимая, что в условиях динамичного изменения общественных взглядов трудно сказать последнее (решающее) слово.

Представляется, что главный просчет Л. А. Опенкина заключен в следовании априорной схеме, которая несмотря на желание преодолеть догматизм, все же остается. Ее происхождение отражает характер и особенности процесса развития общественных наук. Поскольку избавление от мифов и ошибочных оценок идет как бы скачками, то получается, что тот уровень понимания истории, который казался смелым и прогрессивным вчера, сегодня уже оказывается пройденным этапом. Так получилось и в данном случае. Рассматривая возникновение так называемого механизма торможения научно-технического прогресса, Л. А. Опенкин идет от очевидного к менее очевидному, отыскивая рубеж, где можно закрепиться. Автор пытается установить жесткую грань, отделяющую “плохой” период от “хорошего”. Не отрицая разницу, подчас весьма значительную, между периодами истории советского общества, установление такого рода границ, на наш взгляд, объективно ведет к подмене анализа органической природы установившегося в результате революции строя поисками субъективных факторов.

Автор утверждает, что “при активнейшем участии Ленина в первые годы Советской власти была выработана теоретически глубоко обоснованная научно-техническая политика” [13]. На ее основе началось преобразование всех сфер жизни советского общества. “Правильно” развитие шло до границы 20 – 30-х гг., после чего “процесс превращения науки и техники в революционную силу социалистического строительства резко застопорился” [14]. И, наконец, в последние три – четыре десятилетия противоречия в развитии науки, ослабление социальной отдачи научно-технического потенциала СССР стали проявляться особенно наглядно.

В целом такая схема противоречит основному выводу самого автора, сделанному в конце монографии, о том, что партия так и не смогла разработать правильную политику. Данный вывод относится ко всем историческим этапам. Но известные табу, существовавшие в 80-е гг. относительно недопустимости критики т. н. ленинского периода, поставили Л. А. Опенкина в сложное положение. Думается, что верен его главный, заключительный вывод, распространяемый на всю советскую историю.

Поэтому, на наш взгляд, правильно говорить не о принципиальных отличиях советской научной политики на различных этапах, а о наличии особенностей. Общие же условия, определявшие эту политику, оставались в своих основах постоянными: в стране с самого начала существовал режим партийно-государственной монополии, исключавший свободное, т. е. нормальное, развитие науки. Политика в сфере науки могла быть более или менее эффективной, но не оптимальной. И нынешний кризис в этом окончательно убеждает.

В общем русле изменений развивается сибирская историография. Представляется принципиально важным подчеркнуть, что сейчас первоочередные усилия гражданские историки науки, работающие в Сибири, направляют на переосмысление теоретических аспектов истории культуры, в рамках которой развивалась наука. Без этого изучение конкретики неизбежно рискует зайти в тупик. В этом плане следует оценивать роль публикаций концептуального характера. Первая среди них представляет собой материалы дискуссии (“круглого стола”), состоявшейся в 1989 г. в Институте истории, филологии и философии СО АН СССР [15]. В известной мере ее предварила статья С. А. Красильникова, Л. Ф. Лисса, В. Л. Соскина, Б. С. Илизарова “Культурная революция и духовный прогресс” [16]. Позднее появилось несколько публикаций, развивающих и углубляющих материалы названной дискуссии [17].

С интервалом в год увидели свет материалы другой дискуссии, состоявшейся в том же институте, и посвященной на этот раз непосредственно проблемам науки [18]. Хотя основное внимание выступавших на этой дискуссии было обращено на сущность современного кризиса науки и анализ его социальных оснований, нашли свое место и исторические причины кризиса, восходящие к 20 – 30-м гг.

К работам нового периода, в которых делается попытка иначе, чем прежде рассмотреть положение и роль научной интеллигенции Сибири в политической и культурной жизни эпохи революции и гражданской войны, относится серия статей и научно-популярная книга автора настоящей работы [19]. Разумеется, сегодня и они нуждаются в критическом прочтении, поскольку, как уже говорилось, эволюция общественных взглядов, прямо влияющая на характер исторических оценок, идет стремительно.

Особо следует выделить работы молодого историка М. В. Кликушина, автора кандидатской диссертации [20], посвященной истории научной интеллигенции Сибири в 1928 – 1941 гг. и защищенной в 1991 г. Значимость его работы определяется тем, что в рамках изучаемой проблематики это первая диссертация, подготовленная с позиций нового мышления.

Трудности работы обусловлены не только отсутствием устоявшихся теоретических принципов и положений. Далеко не просто обстоит с источниковой базой. Положительные сдвиги здесь пока что носят ограниченный характер. Так, произошло известное расширение корпуса источников за счет открытия некоторых ранее секретных архивных фондов. Например, стали доступны многие документы периода “белой” власти в Сибири, в том числе архивы колчаковщины. В то же время другие материалы, в частности, связанные с репрессиями времен сталинизма, остаются под замком. То, что время от времени печатается в газетах и журналах, носит частный и случайный характер.

Специфической и по-своему не менее сложной представляется ситуация с основным массивом источников, постоянно находящихся в научном обороте. Имеется в виду характер, тип огромного количества документов, отражающих деятельность партийных органов, государственных властей, высших учебных заведений, научных обществ и пр. Множество документов, принимавшихся историками в недавнем прошлом с абсолютным доверием, на деле того не заслуживают. Особенно это касается разного рода реляций об успехах и достижениях. Хотя последние имели место, суммарные итоги научного строительства не настраивают на мажорный лад.

Глубокое искажение информационной базы как следствие господства сталинизма характеризует не только неопубликованные источники. Не в лучшем, а сплошь и рядом худшем состоянии находятся источники опубликованные. И это понятно. Проходя цензурный отбор, они “очищались” от всего “ненужного”, способного внести сомнения в сознание масс. Разумеется, масштабы деформации были разными при публикации разных источников, заметно отличались эти публикации и в зависимости от времени. Двадцатые годы в этом отношении были намного благоприятнее, нежели тридцатые. Для примера можно привести очерки по истории вузов, выходившие в разное время. Объективность в подаче материала, степень его идеологизации были настолько различными, что это видно даже непрофессиональному взгляду.

Сложившееся положение может породить уныние: как же быть, ведь других документов практически нет. Личные материалы (переписка, дневники и т. п.), которые могли бы скорректировать официальные источники, крайне ограничены. Такие документы почти не собирались, а искать их сейчас в семейных архивах малоперспективно за давностью лет. В итоге вырисовывается неизбежность следующего подхода.

Анализ документов может и должен сопровождаться не столько авторскими утверждениями, сколько предположениями и рассуждениями. На данном этапе исследования такой тип обобщения конкретного материала представляется единственно возможным. Сопоставление фактов, намерений и результатов (последнее особенно важно) позволяет в ряде случаев высказать мнения и оценки, приближающиеся к достоверным. Данный метод в наибольшей мере применим при характеристике позиций, настроений и взглядов ученых, поскольку сфера личного трудно поддается точным измерениям.

Все сказанное может породить ощущение, что состояние концептуальной базы, положение с историографией и источниками едва ли отвечают условиям, необходимым для создания фундаментальных трудов. В то же время для переходного времени такие трудности типичны. Они не должны смущать историка, заранее знающего об ограниченности своих возможностей. Было бы ошибкой ожидать того момента, когда улягутся общественные страсти и ситуация прояснится. Читатель интересуется историей всегда, а в период общественных катаклизмов тем более.

И здесь уместно сослаться на советы нашего великого предшественника, глубокого мыслителя и провидца, академика В. И. Вернадского. Символичен сам факт переклички эпох, ибо свои взгляды на необходимость постоянно пересматривать исторические оценки Вернадский изложил в дни великих потрясений, вызванных революциями 1917 г. “История науки и ее прошлого, – говорил он, – должна критически составляться каждым научным поколением… Необходимо вновь научно перерабатывать историю науки, вновь исторически уходить в прошлое потому, что благодаря развитию современного знания в прошлом получает значение одно и теряет другое. Каждое поколение научных исследователей ищет и находит в истории науки отражение научных течений своего времени. Двигаясь вперед, наука не только создает новое, но и неизбежно переоценивает старое, пережитое” [21].

Примечания:

  1. См., в частности: Соскин В.Л., Водичев Е.Г. Методологические аспекты изучения науки как предмета гражданской истории // Развитие науки в Сибири: методология, историография, источниковедение. Новосибирск, 1986; Лисс Л.Ф. Научный потенциал: проблемы системного историко-социологического анализа // Там же.
  2. Келле В.Ж. Методологические проблемы комплексного исследования научного труда // Вопр. филос. 1977. № 5. С. 108.
  3. Соскин В.Л. Изучение начального этапа советского научного строительства в Сибири (1917 – 1927) // Развитие науки в Сибири: методология, историография, источниковедение. Новосибирск, 1986.
  4. Пыстина Л.И. Общественные организации научно-технической интеллигенции Сибири (20 – 30-е гг.). Новосибирск, 1987.
  5. Кольцов А.В. Ленин и становление Академии наук как центра советской науки. Л., 1969; Он же. Развитие Академии наук как высшего научного учреждения СССР (1926 – 1932). Л., 1982; Есаков В.Д. Советская наука в годы первой пятилетки. М., 1971; Бастракова М.С. Становление советской системы организации науки (1917 – 1922). М., 1973.
  6. См.: Зак Л.М., Лельчук В.С., Погудин В.И. Строительство социализма в СССР. Историографический очерк. М., 1971. С. 192 – 205.
  7. Иванова Л.В. Формирование советской научной интеллигенции (1917 – 1927). М., 1980.
  8. См., например: Эфроимсон В.П. О Лысенко и лысенковщине // Вопр. истории естествознания и техники. 1989. № 1 – 4.
  9. Тугаринов И.А. ВАРНИТСО и Академия наук СССР (1927 – 1937) // Вест. истории естествознания и техники. 1989. № 4.
  10. Александров Д.А., Кременцов Н.Л. Опыт путеводителя по неизведанной земле. Предварительный очерк социальной истории советской науки (1917 – 1950-е гг.). // Там же.
  11. Опенкин Л.А. Сила, не ставшая революционной (Исторический опыт разработки КПСС политики в сфере науки и технического прогресса. 1917 – 1982 гг.). Ростов-н/Д., 1990.
  12. Там же. С. 211.
  13. Опенкин Л.А. Указ. соч. С. 3.
  14. Там же.
  15. Культурная революция и сталинизм (к постановке проблемы) // Изв. СО АН СССР. Сер. ист., филол. и филос. 1990. Вып. 1.
  16. См. сб.: Историки спорят. Тринадцать бесед. М., 1988. С. 335 – 379.
  17. Соскин В.Л. “Военный коммунизм” и культура // “Военный коммунизм”: как это было. М., 1991; Он же. Нэп и культура // Россия нэповская: политика, экономика и культура. Новосибирск, 1991; Он же. Культурная революция: так что же у нас было? // Советская история: проблемы и уроки. Новосибирск, 1992; и др.
  18. Наука и общество: проблемы взаимодействия (о социальной истории советской науки) // Изв. СО АН СССР. Сер. ист., филол. и филос. 1991. Вып. 1.
  19. Соскин В.Л. Из истории координации научных исследований в Сибири (конец ХIX в. – 1919 г.) // Формы организации науки в Сибири. Новосибирск, 1988; Он же. К истории открытия Иркутского университета // Изв. СО АН СССР. Сер. ист., филол. и филос. 1988. Вып. 2; Он же. Сибирь, революция, наука. Новосибирск, 1989; Он же. О классовом подходе к оценке деятельности научной интеллигенции Сибири эпохи революции // Актуальные проблемы истории советской Сибири. Новосибирск, 1990; Он же. Научная интеллигенция Сибири накануне революции // Кадры науки советской Сибири: проблемы истории. Новосибирск, 1991; Он же. Ученые Сибири в годы революции и гражданской войны // Там же; Он же. Ученые Сибири в фокусе дискриминации (20-е гг.) // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири. Новосибирск, 1994; и др.
  20. Кликушин М.В. Формирование научной интеллигенции Сибири в годы первых пятилеток (1928 – 1941 гг.). Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Новосибирск, 1991.
  21. Академик В.И.Вернадский. Очерки и речи. Пг., 1922. Ч. 2. С. 112.