Межвузовский сборник научных трудов “Бахрушинские чтения” 1996 г.: Социокультурное развитие Сибири (XVII – XX века).

И.С. Кузнецов

Период застоя: социально-психологический контекст (К постановке вопроса)

Современная научная и общественная мысль вновь и вновь возвращается к вопросу о смысле и истоках тех масштабных и неоднозначных процессов, которые развернулись в нашей стране со второй половины 1980-х гг. и с той или иной степенью последовательности продолжаются. Осмысливая нынешние реалии, приходится с неизбежностью ставить вопрос о том, как же следует оценить социально-психологические тенденции предшествующего периода – эпохи застоя, каков был социально-психологический облик нашего общества к моменту перестройки?

Обращаясь к данной проблеме, следует подчеркнуть, что по этому поводу в обществоведческой литературе и публицистике имеются весьма различные, нередко диаметрально противоположные мнения. Можно выделить три основных подхода.

Во-первых, это точка зрения об отсутствии в доперестроечный период в обществе (а следовательно, в массовой психологии) каких-бы то ни было позитивных перемен, сохранении, неизменности основ тоталитарного общества и сознания. Пожалуй, наиболее последователен такой подход в публикациях польского политолога Я. Браткевича (в настоящее время крупного “функционера” МИД Польши). По его словам, провал перестройки как революции сверху “явился следствием практически полной гомогенности социалистического строя, предполагавшей изгнание из общества и уничтожение любых альтернативных форм социально-экономической и политической организации”. [1]

Основываясь на таком представлении о полной “унифицированности” и “неизменности” нашего общества, В. Новодворская, в свою очередь, приходит к выводу, что демократические преобразования в стране были нужны немногим, а “массы были вполне счастливы” [2].

Вторая точка зрения предполагает, что в 60 – 80-е гг. в нашей стране произошли значительные прогрессивные сдвиги как в социально-экономической сфере, так и в массовом сознании, что привело к возникновению некоторых существенных предпосылок для демократического обновления страны. С наибольшей последовательностью такой подход прослеживается в работах и выступлениях ряда известных западных авторов – таких как историки М. Левин (США), М. Ферро (Франция), Д. Хоскинг (Великобритания), политолог Ф. Фукуяма (США) [3]. В отечественной гуманитаристике с особой полнотой данная позиция представлена в наиболее крупном историческом труде об эпохе застоя – коллективной работе “На пороге кризиса”. В ней этой теме посвящен специальный раздел “Народ высказывается в пользу перемен” [4].

Наконец сторонники третьей точки зрения, признавая глубину и масштабность общественных перемен в пору застоя, расценивают их преимущественно в негативном плане. Так, новосибирский историк В. Л. Дорошенко приходит к выводу, что застой на самом деле стал временем “кардинальной социальной революции”, сущность которой состояла в победе “теневой”, “криминальной” экономики, чему соответствовали адекватные социальные и психологические изменения. [5]

Определяясь с собственной позицией в этом разнообразии мнений, мы полагаем, что следует прежде всего оспорить точку зрения об отсутствии в эпоху “развитого социализма” существенных сдвигов в жизни нашего общества, в его массовом сознании. Крупные социальные изменения (новый уровень урбанизации, появление значительного слоя потомственных горожан, формирование массовых групп специалистов и высококвалифицированных рабочих, общий рост образованности, складывание определенных стандартов уровня жизни и т.д.), – все это, бесспорно, порождало и разнообразные социально-психологические перемены.

На основе отмеченных социальных сдвигов отмечается постепенное расширение общественного кругозора, информированности основных групп населения. Как следствие неуклонно идет процесс эрозии официальных ценностей, в массовом сознании все шире утверждается критическое отношение к ним, все более заметными становятся элементы независимого мышления. Особенно это проявляется в отношении к стереотипам официальной пропаганды, к стандартным идеологическим ритуалам и символам.

Приведем в связи с этим один частный, но в то же время достаточно многозначительный факт. В ноябре 1987 г. в адрес очередного “доброго царя” М. С. Горбачева поступило одно из многих “прошений” – письмо группы жителей г. Новосибирска. Они жаловались на произвол властей в градостроительной и архитектурной политике и в связи с этим вспоминали об известной скульптурной группе, возведенной перед Новосибирским театром оперы и балета к 100-летию Ленина. Авторы письма характеризовали создание этого “шедевра” как “глупость или прямое вредительство”, поскольку “вместо должного уважения к Ленину эта композиция вызывает насмешки и породила много пошлых анекдотов”. [6].

Вместе с тем вряд ли можно квалифицировать все эти растущие проявления критического мышления как “внутреннее диссидентство” [7] – те или иные элементы свободомыслия в массовом сознании чаще всего уживались с лояльностью масс к “устоям”.

Не случайно, что и в эти годы активное противостояние режиму по-прежнему оставалось уделом немногих. Подводя итоги развития “диссидентства” к началу 80-х гг., исследователь этого движения отмечает, что после арестов 1982 – 1983 гг. кадровый потенциал “диссидентства” был исчерпан: 300 – 400 чел. находились в “психушках”, столько же в ссылках и примерно такое же количество бунтарей в лагерях [8].

Это примерно соответствует количеству “антисоветчиков”, названному в докладной записке Председателя КГБ СССР в ЦК КПСС “Об итогах работы в 1982 г. по розыску авторов антисоветских анонимных документов”. По этим данным, за год “на территории страны проявили себя 1688 авторов, которыми было распространено 10.407 анонимных документов антисоветского, националистического и политически вредного содержания, а также учинено 770 надписей”[9].

С учетом сказанного, представляется неправомерно преувеличенной оценка сдвигов в массовом сознании в эпоху застоя, которая дается в упоминавшемся разделе книги “На пороге кризиса”. На этом следует остановиться подробнее, поскольку в названной работе предпринимается наиболее масштабная попытка конкретно-исторической характеристики социально-психологической атмосферы данного периода.

В рассматриваемом труде декларируется: “Народ трудно было обмануть. Росло критическое осмысление действительнсти. Советские люди все больше осознавали небходимость перемен”. Этот ответственный вывод подкрепляется анализом лишь одного источникового комплекса – писем, поступивших в центральные газеты в связи с обсуждением проекта новой Конституции СССР в 1977 г. Рассматривая неопубликованные в силу своей критической направленности и отложившиеся в редакционных архивах письма, авторы книги приходят к выводу, что эти обращения “смело обнажали общественные язвы”, свидетельствовали о “растущем неприятии тогдашних порядков”, “не о казенном единомыслии, а о широком спектре взглядов и настроений советских людей”. На этом основании звучит следующий итоговый вывод: “Начиная перестройку, партия аккумулировала сознание масс, которые еще в годы застоя ощущали необходимость перемен, и трансформировала этот общественный настрой в политику радикальных реформ” [10].

Бесспорно, рассматриваемые в названном исследовании письма представляют значительный интерес как определенное выражение настроений недовольства, развивающегося критического мышления. В них ставились такие острые общественные вопросы, как необходимость выдвижения на выборах альтернативных кандидатур, роль партии и советов, гарантии против возрождения “культа личности” (в том числе и в связи с “культом” Брежнева), вопросы “социальной справедливости” и т.п. Однако при этом авторы труда “На пороге кризиса” даже не задаются вопросом о репрезентативности подобных суждений.

Между тем, как свидетельствуют факты, определенный потенциал инакомыслия в советском обществе существовал на всех этапах его истории. Весь вопрос в том, насколько широко были распространены такого рода настроения именно в предперестроечный период, была ли какая-то тенденция их развития, расширения масштабов и усиления радикальности? Приводимые в книге “На пороге кризиса” данные, к сожалению, не позволяют сделать однозначных выводов. В исследовании сообщается, что в связи с обсуждением проекта Конституции в редакции трех центральных газет (“Правда”, “Известия”, “Труд”) поступило 48 тыс. писем. Это, безусловно, немало, принимая во внимание, что здесь речь шла не о традиционных “прошениях”, порожденных конкретными жизненными коллизиями: данные письма были посвящены общезначимым проблемам, выражали гражданскую позицию их авторов.

Очевидно, что само по себе это позволяет квалифицировать данные письма как выражение воззрений наиболее активной, самостоятельно мыслящей части общества. Какую же часть всего названного массива составляют рассмотренные письма критической направленности, содержащие серьезные реформационные идеи? К сожалению, авторы книги “На пороге кризиса” избегают каких бы то ни было количественных характеристик, ограничиваясь неоднократным утверждением, что такого рода писем было “много” (?!).

Знание по собственному жизненному опыту реалий периода застоя, изучение местных архивных материалов, в том числе отражающих обсуждение в 1977 г. проекта Конституции, заставляет нас ограничиться не столь оптимистическими, более сдержанными оценками социально-психологических процессов в обществе того периода. Столь четкая критическая позиция, нашедшая отражение в упомянутых письмах, несомненно, была достоянием относительно небольшой части общества. Основная же масса выражала в лучшем случае смутное недовольство существующими порядками, а чаще всего – теми или иными конкретными безобразиями.

Имеющиеся у нас данные позволяют сделать вывод, что преобладающая часть выступлений и писем, обсуждавших проект Конституции, содержала не столько предложения о демократизации общества, сколько требования более решительной борьбы с “тунеядцами”, “спекулянтами” и т.п. Можно предположить, что если массовое сознание и ощутило необходимость преобразований, то скорее в том духе, в каком они стали осуществляться при Ю. В. Андропове (“наведение порядка”).

Столь же реалистической оценки требуют не только направленность, глубина, но и итоги рассматриваемых социально-психологических процессов. Весьма преувеличенным выглядит, к примеру, следующее суждение по этому вопросу, высказанное Н. Н. Болховитиновым на “круглом столе” “Актуальные проблемы теории истории” в январе 1994 г.: “Почему так быстро пал социалистический строй в России? Да потому, что когда к власти пришел М. С. Горбачев, революция “в умах и сердцах” людей уже произошла” [11].

Факты истории эпохи застоя и последующего периода убеждают в том, что все ранее отмеченные социально-психологические перемены носили все же эволюционный характер. В рамках существовавшего режима они не привели и не могли привести к кардинальным изменениям политической культуры и мировоззрения основной массы населения. Скорее, правомерно вести речь о глубинных, подспудных сдвигах, которые после провозглашения перестройки, инициированной исключительно “сверху”, в той или иной мере способствовали формированию в массовом сознании демократических ориентаций.

Подчеркивая относительность, ограниченность социально-психологических перемен в период “развитого социализма”, следует помимо этого обратить внимание на их неоднозначный, противоречивый характер. Это, в свою очередь, определялось фундаментальными противоречиями общественного развития в послесталинскую эпоху.

Как нам представляется, весь этот период, особенно же годы застоя, характеризуется двумя основными общественными процессами. С одной стороны, это неуклонная тенденция деградации, гниения и разложения существующей системы. С другой, процесс зарождения (или возрождения) различных альтернативных социальных явлений, ранее подавлявшихся тоталитарным прессом (например, “неформальной” экономики, индивидуализма, национального самосознания и т.п.)

Известный американский социолог В. Шляпентох в своей работе об эволюции нашего общества в послесталинскую эпоху определяет все эти сдвиги понятием “privacy”, имея в виду изменение соотношения между общественным и частным в пользу второго [12]. Некоторые авторы приходят к выводу о формировании в результате данных процессов к концу брежневской эпохи “теневого гражданского общества” [13].

Говоря об исторической специфике названного феномена, необходимо, видимо, поставить ударение на слове “теневое”. Дело в том, что зарождение и возрождение альтернативных социальных явлений, происходившее в условиях сохранения основных устоев тоталитарной системы, неизбежно приобретало деформированный, зачастую уродливый характер. В различных проявлениях “теневого гражданского общества” нередко трудно и почти невозможно разграничить симптомы нового и проявления распада старого.

Возьмем важнейший социально-исторический феномен “второй”, “альтернативной”, “теневой” экономики. В период “развитого социализма” фактически под внешней оболочкой социалистических отношений прослеживается тенденция возрождения многоукладности, развития мелкотоварного и частнокапиталистического хозяйства. Оценка этих процессов не может быть однозначной. Видимо, неправомерно отождествлять все формы “второй экономики” (например, личное подсобное хозяйство, частные бытовые услуги, горизонтальные связи между предприятиями и т.д.) с прямо криминальными явлениями (расхищением государственных ресурсов, приписками, созданием подпольных предприятий и т.п.)

Однако очевидно, что в рамках существовавшей системы все формы “второй экономики” неизбежно приобретали криминальный оттенок, были связаны с теми или иными нарушениями закона. Скажем, развитие личного подсобного и дачного хозяйства в условиях всеобъемлющей государственной монополии на ресурсы неминуемо подразумевало их нелегальную перекачку в индивидуальный сектор. Отсюда фактическая реабилитация в общественной морали мелких хищений, безмерное умножение числа несунов и т.п.

Оценивая отношение социалистического государства к этим процессам, известный американский аналитик российской экономики Д. Миллар высказывает мнение, что брежневский режим” проявлял относительную терпимость к частному нелегальному и полулегальному производству, допуская своего рода компромисс со “второй экономикой” [14].

Действительно, нарастающая деградация коммунистического режима сказывалась в его попустительстве по отношению к различным формам коррупции и экономической преступности. Это способствовало формированию в годы застоя разветвленных мафиозных и криминально-коррупционных структур, тесно связанных с различными звеньями партийного и государственного аппарата.

О масштабах этих деформаций косвенно свидетельствует хотя бы тот факт, что к 1985 г. в сравнении с 1971 г. число только выявленных хищений в крупных и особо крупных размерах увеличилось в 5 раз, причем на 4 % расхитителей приходилось 62 % всей суммы похищенного. Лишь за 1980 – 1987 гг. количество руководителей, уличенных в экономических преступлениях, возросло почти в 3 раза [15]. Одно лишь “хлопковое дело” стоило государству более 4 млрд р. [16]. В целом же к началу 80-х гг., по оценкам некоторых экспертов, капиталы криминальной экономики оценивались в 70 – 80 млрд р. [17]

В то же время хорошо известно, что в “либеральные” брежневские времена в местах заключения находилось более 2 млн чел., немалую часть которых составляли осужденные за нарушения тех или иных инструкций инициативные хозяйственники, а также “спекулянты”, “несуны”, “тунеядцы” и другие представители “хозяйственной преступности”. “Альтернативная” экономическая деятельность неминуемо означала балансирование на грани пропасти, что способствовало дальнейшей деградации норм общественной нравственности. Именно в эти годы стали общепринятыми такие постулаты “совковой морали”: “хочешь жить – умей вертеться”, “работа дураков любит”, “где бы ни работать – лишь бы не работать”, “государство делает вид, что нам платит, а мы делаем вид, что работаем” и т.п.

Традиции теневой экономики эпохи застоя, наложившись на противоречия современной экономической политики, оказали, как известно, глубокое воздействие на нынешнее предпринимательство, придавая ему зачастую криминальный или полукриминальный оттенок.

Крайняя неоднозначность, противоречивость была присуща и другим социально-психологическим процессам предперестроечного периода. Так, закономерное падение престижа официальной идеологии, рост интереса к Западу привели в свою очередь к “романтическому вестернизму” в массовом сознании – преклонению перед западным образом жизни [18].

Постепенный распад прежней тоталитарной морали, покоившейся на примате государства и принудительного коллективизма над личностью, нередко принимал форму гипериндивидуализма, нигилизма, отрицания моральных устоев. Пробуждение национального самосознания выливается в тенденции шовинизма, экстремизма и т.д.

Подчеркивая неоднозначность социально-психологических итогов коммунистической эпохи, было бы неправомерно абсолютизировать данную выше характеристику, вовсе отрицать наличие определенных позитивных тенденций и результатов, сводить все к “криминальной революции” и т.п. Несмотря на всю противоречивость рассматриваемых социально-психологических процессов, некоторые прогрессивные сдвиги в массовом сознании, несомненно, имели место. Это, в свою очередь, создавало определенные предпосылки для современных демократических и рыночных реформ.

В какой-то мере о такой исторической преемственности свидетельствуют и данные некоторых современных социологических исследований. Показательны в этом отношении первые результаты изучения жизненных ценностей “постсоветского человека”, проводившегося аналитическим центром фонда “Общественное мнение”. Обобщая итоги этого мониторинга, руководитель центра И. Клямкин приходит к следующему выводу: “Я не вижу никаких оснований считать, что доставшееся нам наследство во всех отношениях хуже того, что досталось Западу в пору его вхождения в современную (“капиталистическую”) рыночную экономику”. Маститый аналитик на основании проведенного исследования отмечает наличие у россиян ряда социально-психологических качеств, адекватных императивам сегодняшнего развития. В частности, подчеркивается, что предшествующая индустриализация дала “если не устойчивые навыки массового поведения, соответствующие требованиям современной экономики и технологии, то хотя бы более или менее определенное представление о том, каким это поведение должно быть” [19].

Из числа других социологических исследований значительный интерес представляет, к примеру, изучение современного малого предпринимательства. Специалисты, проводившие соответствующий анализ, отмечают: “Весьма распространенным является мнение, будто основная проблема в развитии предпринимательства заключается якобы в настороженном, если не враждебном отношении населения к частному бизнесу: наследие-де коллективизма сказывается… Наши исследования, равно как и результаты опросов, проводившихся другими научными коллективами, заставляют пересмотреть данный тезис”. В частности, по данным опроса населения десяти российских городов (октябрь 1992 г.), 80% респондентов мечтали заняться предпринимательской деятельностью, а 23% были всерьез намерены открыть собственное дело. Отсюда социологи приходят к выводу: “В российском обществе морального, социально-психологического барьера на пути малого предпринимательства, по-видимому, сегодня больше не существует”. Следовательно, перспективы его развития теперь в решающей степени зависят от адекватной экономической политики.

Отметим, что помимо этих оптимистических выводов цитированные авторы приводят и сведения о неоднозначном воздействии на современное предпринимательство предшествующих традиций “теневой экономики”. Как они сообщают, по данным некоторых социологических исследований, 40% нынешних российских предпринимателей занимались ранее подпольным “бизнесом” (в основном спекуляцией). 22,5% из них прежде привлекались к уголовной ответственности и каждый четвертый имеет “друзей”, связанных с уголовным миром. Более того, руководители многих фирм предпочитают брать сотрудников, имеющих опыт подпольного бизнеса, поскольку это “опытные и осторожные люди” [20].

Подводя итоги эволюции массового сознания в коммунистическую эпоху, можно сказать, что в период застоя вызревают некоторые социально-психологические предпосылки для последующего демократического обновления России. Однако этот процесс ни в коем случае нельзя абсолютизировать и идеализировать (а это порой прослеживается в высказываниях таких зарубежных советологов, как М. Левин, Д. Хоскинг, М. Ферро и др.) Дав по мере своего ослабления определенные возможности для позитивных социально-психологических сдвигов, тоталитарная система оказалась достаточно сильна, чтобы всячески тормозить и деформировать их. Эта противоречивость социально-психологической эволюции российского общества со всей силой сказалась в период начавшихся демократических преобразований и продолжает оставаться важным фактором современного политического процесса.

Примечания:

  1. Браткевич Я. Смуты в России: попытка оценок и прогнозов // Полит. иссл. 1994. № 6. С. 33.
  2. Новодворская В. Мой кубок за здравье немногих // Огонек. 1994. № 44 – 45. С. 23.
  3. См., напр.: Согрин В. В. Современная российская модернизация: этапы, логика, цена // Вопр. филос. 1994. № 11. С. 4. (здесь характеризуется позиция М. Левина); Ferro M. Les origines de la perestroika. Paris, 1990; Хоскинг Д. Предпосылки образования гражданского общества в период “застоя” // Россия в XX веке. Историки мира спорят. М., 1994. С. 604 – 614; Путь (Международный философский журнал). 1992. № 1. C. 240 (диалог Ф. Фукуямы с А.Миграняном).
  4. На пороге кризиса: нарастание застойных явлений в партии и обществе. М.,1990. С. 340 – 351.
  5. Дорошенко В. Стагнация как революция // ЭКО. 1995. № 2. С. 75 – 80.
  6. ГАНО. ф. П-4, оп. 111, д. 244, л. 16.
  7. Волкогонов Д. А. Ленин. Политический портрет. М., 1994. Кн. 2. С. 447.
  8. Березовский В. Н. Движение диссидентов в СССР в 60-х – первой половине 80-х гг. // Россия в XX веке … С. 621.
  9. См.: Волкогонов Д.А. Указ. соч. С. 446 – 447.
  10. На пороге кризиса … С. 340, 351.
  11. Вопр. истории. 1994. № 6. С. 50.
  12. См.: Slapentokh V. Public and Private Life of Soviet People. Oxford, 1989.
  13. Пастухов В. Б. От государственности к государству: коммунистическая стадия восходящего процесса // Полит. иссл. 1994. № 5. С. 46.
  14. Millar J. The Soviet Economic Experiment. Urbana and Chicago University of Illinois Press, 1990. P. 253.
  15. На пороге кризиса … С. 168.
  16. Известия. 1989. 23 дек.
  17. Правда. 1988. 23 янв.
  18. См.: Зубов А. Град земной или небесный // Знание – сила. 1995. № 1. С. 22 – 23.
  19. Клямкин И. Советское и западное: возможен ли синтез? // Полит. иссл. 1994. № 5. С. 87 – 89.
  20. Виленский А. В., Чепуренко А. Ю. Малое предпринимательство в России: состояние и перспективы // Мир России. Социология, этнология, культурология. 1994. № 3. С. 184.