Межвузовский сборник научных трудов “Бахрушинские чтения” 1996 г.: Социокультурное развитие Сибири (XVII – XX века).

С.А. Красильников

Советская система принудительного труда: некоторые черты и особенности формирования в конце 1920-х – первой половине 1930-х годов

Общественный труд и основанная на нем полезная деятельность являются фундаментом человеческого существования. К началу ХХ в. действовали три главнейшие разновидности труда – свободный, наемный и принудительный. Первая среди этих форм, весьма немногочисленная, была представлена деятельностью лиц “свободных профессий” – адвокатов, врачей, писателей и т.д. Представители второй – это массовые группы, занятые наемным (или служебным) трудом. И, наконец, третью категорию представляли лица, занятые различными видами труда несвободного (или принудительного). И если магистральная мировая тенденция в сфере труда в XX в. состояла в том, что все более значительными становились группы, занятые свободным, творческим, трудом или служебным, наемным, но не связанным с государством, то для группы стран, куда входила и Россия, было характерно обратное – активно расширялась сфера государственного принуждения к труду.

Россия в течение первой трети ХХ в. прошла путь от общества со смешанной, многоукладной экономикой и политическим строем, эволюционировавшим в сторону республики, к закрытой политико-экономической системе тоталитарного, мобилизационного типа. В настоящее время появились первые отечественные исследования, ставящие целью выявить основные этапы, тенденции и результаты формирования советской системы принудительного труда [1]. В работе мы намерены, с одной стороны, обобщить накопленный материал, характеризующий переход системы на рубеже 1920 – 30-х гг. в новое качество, а с другой стороны, ввести в научный оборот ранее неизвестные материалы об отдельных сторонах ее функционирования в указанный период (использование труда интернированных, сочетание трудовых повинностей и принудительного труда).

При изучении такой многоаспектной темы, как принудительный труд, большое значение имеет то, с каких позиций осуществляется научный анализ. Принятая нами исследовательская гипотеза заключается в том, что в основе создания и длительного функционирования этой системы лежали глубокие объективные причины экономического, политического, социокультурного и психологического характера. Принудительный труд стал следствием воплощения в жизнь интересов не только правящих партийно-советских верхов, как об этом нередко говорится в публицистике, но и весьма значительно представленных нижних слоев и групп послереволюционного общества (мотивы социального реванша, передел собственности, участие в работе карательных органов и т.д.)

Изучение эмпирического материала позволило выделить две стадии в процессе формирования системы принудительного труда в советской России после окончания гражданской войны: 1) 1922 г. – середина 1929 г. и 2) середина 1929 г. – конец 1934 г. На первой стадии характерным было положение, когда принудительный труд являлся внутренним элементом карательной политики советского режима и не считался существенно важным фактором для достижения стратегически важных экономических и иных целей. Это был период НЭПа, когда функционировала смешанная экономика, а государственные репрессии не переходили границы “нормальных” и базировались преимущественно на деятельности и решениях судебных органов. Доля внесудебных репрессий была относительно небольшой [2].

На второй стадии существенно иными стали и масштабы и качество принудительного труда: государственные репрессии стали массовыми и периодическими с возрастанием роли внесудебных расправ; на их основе сложился значительный и самостоятельный сектор экономики; возникли многочисленные и постоянно пополняемые маргинальные группы – спецпереселенцы, ссыльные, заключенные, тылоополченцы и др., составившие в некоторых северных и восточных регионах страны основную часть трудоспособного населения. Пик качественных изменений в организации принудительного труда пришелся на 1929 – 1930 гг. Именно в это время директивными органами были приняты принципиальные решения о создании сети исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ), исправительно-трудовых колоний (ИТК), специальных поселений (комендатур), а также о формировании частей тылового ополчения. В последующие годы сложившаяся система значительных изменений не претерпела и сохранилась до конца сталинского правления; менялась только ее конфигурация (территория, экономические приоритеты, соотношение форм репрессий и т.д.)

В проведенном нами исследовании [3] именно поэтому приоритет был отдан анализу ситуации конца 1920-х – начала 1930-х гг. Рассматривалось, как происходил процесс подготовки, принятия и реализации на партийно-государственном уровне важнейших решений, давших толчок формированию системы принудительного труда. Особое значение придавалось выявлению мотивов и причин для расширения масштабов использования принудительного труда в советском обществе. Нами сделан вывод о том, что не существовало одного генерального фактора, а действовало сразу несколько. При этом важнейшими среди них являлись три – экономические приоритеты государства; политические и социальные цели сталинского руководства; корпоративные интересы карательных органов.

При рассмотрении генезиса идеи массовых исправительно-трудовых лагерей установлено, что в качестве движущей силы первоначально выступали межведомственные, корпоративные конфликты внутри звеньев карательной системы (ОГПУ – НКВД РСФСР – Наркомат юстиции РСФСР) [4]. В ходе дискуссий каждая из трех сторон активно использовала и эксплуатировала проблему государственных, экономических приоритетов. При этом основной упор делался на том, какой из вариантов использования труда заключенных позволит скорее решить экспортные (внешнеэкономические) задачи – лесозаготовки, добыча золота и т.д. Решение вопросов оборонных и геополитических с помощью лагерей в тот момент не было приоритетным, их выдвижение на первый план произошло через несколько лет.

При формировании сети спецпоселений (комендатур) для размещения репрессированного крестьянства в ходе насильственной коллективизации была реализована другая модель действия и согласования интересов и потребностей различных звеньев политической системы. Хотя идея использования принудительных миграций (депортаций) для колонизационных целей была не новой и имела длительную дореволюционную традицию в России, движущей силой при осуществлении “кулацкой ссылки” оказывались политические и социальные интересы сталинского руководства. В качестве первопричины депортации выступало стремление режима изолировать от масс крестьянства наиболее активно сопротивлявшуюся сталинской политике часть деревенского населения, конфисковать у репрессированных крестьян имевшиеся ресурсы, а также запугать оставшихся и принудить их к вступлению в колхозы. Использование труда крестьян-спецпереселенцев в целях освоения, колонизации отдаленных и богатых природными ресурсами территорий было вначале вторичным и поэтому проходило бессистемно, вне общего плана. Однако уже через год, в 1931 – 1932 гг., крестьянские депортации имели в своей основе достаточно четко выраженные экономические ориентиры, а именно – снабжение новых строек рабочей силой.

Особый вариант организации принуждения к труду был применен при формировании частей тылового ополчения, существовавших с 1930 по 1937 гг. [5]. Эти части представляли собой военный вариант принудительного труда и формировались из молодежи призывных возрастов, не имевшей по советской конституции прав служить в кадровых частях Красной армии в связи с лишением избирательных прав (“лишенцы”). В таких полувоенных формированиях “лишенцы” использовались на тяжелых работах в строительстве, на шахтах и т.д. Создавались эти части в интересах обороны, формирования военно-экономической инфраструктуры в первую очередь.

При всей важности понимания функционирования принудительного сектора советской экономики в целом особую роль и значение Сибири трудно переоценить. Сибирь являлась своеобразной моделью, объясняющей и демонстрирующей механизм становления системы принудительного труда на региональном уровне. На территории Сибири находились громадные районы, где контингенты заключенных, спецпереселенцев, ссыльных составляли большинство населения, превосходили по численности коренных жителей (это Кузбасс, Нарымский край, Забайкалье, Колыма и др.) К середине 1930-х гг. здесь концентрировалось около миллиона репрессированных, или треть их общей численности по стране.

Вследствие высокой концентрации и мобильности труд репрессированных использовался при создании и развитии ключевых для экономического роста региона отраслей – транспорта, лесных разработок, добычи полезных ископаемых. Во всех этих отраслях репрессированные составляли от четверти до половины работавших. Крупнейшие леспромхозы, шахты, золотые прииски Сибири не могли функционировать без использования труда репрессированных.

Особого внимания заслуживает оценка экономических показателей принудительного труда. В литературе высказывались противоположные точки зрения в вопросе эффективного принуждения к труду [6]. На основании изученных нами материалов делается вывод о неэффективности любых форм организации принудительного труда. Практически все лагеря и спецпоселения с момента их организации и в период функционирования являлись убыточными и поддерживались из государственного бюджета, т. е. содержались за счет населения. Эффективность производственной деятельности лагерей, колоний и комендатур являлась мифической. Предприятия ГУЛАГа несмотря на налоговые льготы и крупные кредиты имели постоянные и все увеличивавшиеся задолженности перед бюджетом [7]. Одна из главных причин неэффективности принудительного труда, наряду с деформацией системы стимулов к производительному и качественному труду в среде репрессированных, состояла также и в необходимости содержания громадной инфраструктуры, карательного аппарата, в частности охраны. На каждые 100 лагерников приходилось до 10 лиц обслуживающего персонала. Система спецпоселений была менее убыточной: здесь сложилось соотношение 100 : 5. И в таком аспекте можно говорить о степени неэффективности одних секторов принудительной экономики по отношению к другим: лагеря и части тылового ополчения с их громадной “надстройкой” оказывались более обременительными для бюджета в сравнении со спецпоселениями [8].

На фоне значительного внимания к истории государственных репрессий, до настоящего времени практически не изученным исследователями остается вопрос о масштабах, сферах и формах использования принудительного труда иностранцев в советской экономике 1930-х гг. Ранее господствовала точка зрения, что в промежутке между двумя мировыми войнами в России, а затем в СССР труд иностранных подданных не имел принудительного характера, за исключением тех, кто подвергался политическим или уголовным репрессиям и последующему лишению свободы. Между тем прецедент достаточно масштабного насильственного использования иностранцев в качестве рабочей силы имел место уже в первой половине 1930-х гг. Ниже речь пойдет о судьбе интернированных китайцев и корейцев, оказавшихся жертвами японской агрессии на Дальнем Востоке.

В сентябре 1931 г. японские милитаристы начали захват Северо-Восточного Китая (Маньчжурии) и некоторое время спустя создали там прояпонское марионеточное правительство Маньчжоу-Го. Ослабленные многолетней гражданской войной, китайские войска оказывали японцам сопротивление, которое было длительным, но малоуспешным. В течение 1932 и начале 1933 г. на территорию советского Дальнего Востока вышел, спасаясь от окончательного разгрома, ряд подразделений китайской армии, в которых насчитывалось несколько тысяч солдат и офицеров [9]. Той же войной на советскую территорию была заброшена и часть бежавших от японцев корейских граждан. В соответствии с существовавшей практикой советская сторона объявила этих корейцев и китайцев интернированными. Отсутствие на тот момент дипломатических отношений СССР с официальным правительством Китая (с июля 1929 по декабрь 1932 г. они были разорваны) позволяло советским властям решать судьбу интернированных групп по своему усмотрению. Концентрировать их на территории Дальнего Востока, возле границы, представлялось нецелесообразным, равно как и возвратить Китаю. Выход был найден в том, что интернированных китайских военнослужащих и корейцев перебросили во внутренние районы Сибири. Так, в середине 1932 г. одна группа китайцев была размещена на лесоразработках в Нарымском округе. Другая группа китайцев и корейцев использовалась на Черногорских каменноугольных копях Хакасии [10].

Источники для исследования труда интернированных иностранцев в экономике Сибири начала 1930-х гг. немногочисленны и представляют собой документы делопроизводства партийных органов и карательного аппарата (ОГПУ – НКВД). Несмотря на ведомственный характер, содержащаяся в них информация позволяет реконструировать основные стороны этого достаточно специфического для 1930-х гг. явления.

Интернированные китайские солдаты занимали особое место среди множества категорий несвободного населения тогдашней Сибири. Это касалось их статуса, отличного как от спецпереселенцев (“кулацкая ссылка”), так и от заключенных в лагеря. Не будучи ни лишенными свободы, ни ссыльными, интернированные солдаты тем не менее были бесправны перед произволом властей. Последние практически уравняли их со спецпереселенцами. Так, летом – осенью 1932 г. ОГПУ перебросило до 200 китайских солдат с Дальнего Востока на территорию Нарымского округа для работы на лесозаготовках [11]. Это не решило сколько-нибудь радикально проблему трудовых ресурсов для лесной промышленности в этом регионе, поскольку с осени 1931 г. Лестресту уже было передано 7700 семей спецпереселенцев, насчитывающих 31 тыс. чел. [12] Учитывая, что период адаптации к экстремальным условиям принудительного труда у репрессированных крестьян и интернированных солдат проходил с интервалом всего в год, можно отметить черты сходства и различия адаптационного процесса. Сближало их нахождение в экстремальных условиях принуждения к труду. Однако положение китайцев осложнялось дополнительными обстоятельствами, на которые обращалось внимание работников ОГПУ: “Производительность труда среди китайцев низкая, существующие формы выработки не выполняются по причинам незнания русского языка, неумения работать, необеспеченности одеждой, обувью и продовольствием” [13].

Следует отметить, что китайские солдаты в сложившихся условиях проявили определенную организованность в отстаивании своих интересов. Документами были зафиксированы две “волынки”, устроенные ими на почве продовольственных затруднений в августе 1932 г. В качестве протеста против уменьшения нормы выдачи хлеба китайские солдаты дважды организованно не выходили на работу и добивались удовлетворения своих потребностей. При этом (что было крайне редко в тех условиях) “конфликты были улажены выездами работников оперсектора ОГПУ, каких-либо репрессий против китайцев не применялось, так как в обоих случаях была виновата администрация леспромхоза”, – такую оценку ситуации дали сами сотрудники ОГПУ [14].

Подобный “либерализм” карательных органов объяснялся в немалой степени тем, что вопрос об интернированных относился тогда к разряду “тонких”. Этим же, видимо, следует объяснить пристальное внимание к положению китайцев на лесоразработках со стороны Запсибкрайкома ВКП(б). 27 октября 1932 г. бюро крайкома приняло секретное постановление, в котором указывалось на грубые просчеты руководства лесной отраслью в деле использования преданных китайцев и потребовало ни в коем случае не допускать грубого отношения к интернированным. [15]

Описанная ситуация была, впрочем, достаточно типичной и воспроизводилась в последующие годы: менялись только место и конфликтовавшие стороны. Так, весной – летом 1934 г. крайком ВКП(б) вынужден был вмешаться в конфликт, возникший на Черногорских каменноугольных копях в Хакасии между интернированными китайцами и рудоуправлением.

Черногорские копи являлись одним из основных мест концентрации интернированных иностранцев. Так, в марте 1933 г. туда прибыли корейцы численностью 263 чел. Здесь были и одиночки, но преобладали семьи (более 50). Большинство из них работало непосредственно на шахтах или использовалось на строительных работах [16].

Год спустя, в марте 1934 г., на Черногорку с Дальнего Востока поступила группа интернированных китайских солдат в количестве 200 чел., среди которых находилось 18 лиц из личного состава. Из документов комиссии, обследовавшей их положение, становится очевидным, что к 1934 г. вопрос о дальнейшей судьбе китайцев оставался открытым. Работники ОГПУ – НКВД считали их военнослужащими, таковой являлась и позиция СибВО [17]. Позиция местных партийных органов была иной: солдаты рассматривались как китайские рабочие, находящиеся в СССР, и могущие стать его постоянными жителями.

Китайцы и корейцы, размещенные в Черногорке, находились в худших жилищно-бытовых условиях по сравнению с работавшими там русскими – плотность расселения иностранцев в бараках была втрое выше. Организация труда строилась по военизированной схеме, когда десятники и бригадиры назначались из числа командного состава интернированных. Длительный период отсутствовал элементарный учет и контроль сделанной работы; интернированные не имели расчетных книжек, нарядов и замеров выполненных работ. Все это позволяло администрации рудоуправления допускать злоупотребления: расхищать фонды продовольствия и рабочей одежды, не выплачивать заработную плату и т.д.

Реакция интернированных солдат на сложившуюся обстановку не заставила себя ждать. Через месяц после прибытия на Черногорку, 21 апреля 1934 г., китайцы организованно провели “волынку”, предъявив администрации требования: увеличить норму выдачи продовольственного пайка и выдать в полном объеме необходимую рабочую одежду и обувь [18]. По требованию крайкома ВКП(б) была создана бригада по проверке положения интернированных китайцев и корейцев в Хакасии. Обследование показало, что реакция интернированных была вызвана существовавшими на копях условиями труда и быта, а также отношением администрации копей. Положение корейцев, проработавших к этому времени уже около года, было признано удовлетворительным. Что касается китайцев, то их адаптация к новым (подневольным) условиям проходила конфликтно. Половина бывших солдат оказалась в шахтах, на подземных работах, в качестве отбойщиков и откатчиков. Оставшиеся использовались на земельных работах в качестве землекопов и чернорабочих. С нормами выработки справлялись единицы. Это повлекло за собой снижение норм выдачи пайков. Отсутствие знающих китайский язык среди русских (и наоборот) усилило конфликты: периодически вспыхивали драки между китайцами и русскими.

Апрельская “волынка” не внесла существенных корректив в положение интернированных – рабочей одеждой и обувью обеспечили около половины китайцев. Местные партийные и хозяйственные органы Хакасии усматривали причину затруднений в том, что “наверху” не продумали до конца последствий концентрации интернированных на Черногорке (“нет переводчиков, ресурсов для снабжения и т.д. “) [19].

В мае 1934 г. волнения среди китайцев возникали дважды: вначале в связи со смертью их командира (был убит при невыясненных обстоятельствах), а затем после гибели рядового китайца на производстве (упал с эстакады). В обоих случаях имели место массовый невыход на работу и требования расследовать инциденты.

На этот раз краевое руководство проявило значительную озабоченность событиями в Черногорке. Председатель Запсибкрайисполкома Ф.П. Грядинский 13 мая 1934 г. писал Р.И. Эйхе: “Сводка о Черногорке уже второй раз сигнализирует о большом неблагополучии там. Полагал бы, надо послать комиссию” [20]. На этот раз помимо расследования по партийной линии в нем приняла участие и краевая прокуратура. Кроме уже отмеченных выше “недостатков” в сфере труда и быта интернированных прокуратура в своей сводке крайкому партии фиксировала “широкое проявление случаев великодержавного шовинизма”, среди которых указывались следующие: убийство командира полка китайских интернированных войск; избиение китайцев; изгнание их из столовой без отпуска обеда; систематические обсчеты на производстве и т.д. [21].

Однако расследование выяснило и более глубокую причину конфликтов между интернированными китайцами и советскими властями. Так, если последние были уверены в безропотном согласии китайцев принять новый статус – советских рабочих, то сами китайские солдаты и командиры думали иначе. Работа на руднике воспринималась как временное зло. Сохранив военизированное управление (командиры стали десятниками и бригадирами), китайцы предпринимали настойчивые попытки связаться с консульством, требовали возвращения в Китай, коллективно отстаивали свои требования и т.д. Был раскрыт вариант побега через Монголию группами по 5 – 7 чел. Консолидации китайцев способствовали распространенные среди русских рабочих на Черногорке шовинистические проявления, в связи с чем были проведены в 1934 г. показательные суды “над хулиганами” [22].

Очевидно, что у советских органов так и не сложилось четкой политики по отношению к интернированным китайским солдатам и командирам. С одной стороны, проводилась линия на разделение крупных китайских отрядов на более мелкие группы и размещение их в достаточно отдаленных друг от друга районах. С другой стороны, сохранялся своеобразный нейтралитет по отношению к внутренней военной организации китайцев. Китайцы фактически превратились из военных в рабочих, однако профсоюзы в их среде не создавались, а в правовом отношении они подвергались таким же ограничениям, как и спецпереселенцы.

Можно предположить, что интернированных китайцев разместили на принудительные работы в Сибири с вполне определенными намерениями: вернуть их на родину в случае требования китайской стороны, но при этом максимально использовать трудовые ресурсы интернированных лиц [23].

Описанные выше масштабы и опыт использования репрессивной машиной труда иностранцев в принудительной форме в первой половине 30-х гг. были достаточно ограниченными. Напрямую в качестве государственной эта проблема встала после начала второй мировой войны и присоединения к СССР значительных территорий. Тема требует специального изучения, в то же время можно проследить определенные черты повторяемости действий властей и реакции на них репрессированных. Так, сталинское руководство сознательно сохранило часть польских военных контингентов в качестве военнопленных, на основе чего впоследствии были сформированы части генерала Андерса. До этого же времени, в 1940 – 1941 гг., десятки тысяч польских солдат и офицеров использовались в лагерях и спецпоселениях на принудительных работах.

С конца 1939 г. началась массовая депортация из районов Западной Украины и Западной Белоруссии, ранее входивших в состав Польши, различных “нежелательных” категорий – лесников, осадников, беженцев, среди которых помимо поляков были украинцы, белорусы. Отношение карательных органов к депортированным из этих районов (а их насчитывалось более 1 млн. чел.) [24] на уровне принятия нормативных решений было дифференцированным. Учитывалось, в частности, что речь идет о недавних подданных другого государства, т.е. иностранцах. Однако судьба этих людей решалась по ГУЛАГовским стандартам. Большинство из них было помещено “для трудового использования в спецпоселения, организуемых в районах лесных разработок Наркомлеса СССР на территории Севера европейской части СССР, Урала и Сибири [25]. Оказавшись на лесоразработках в тяжелых материально-бытовых условиях, спецпереселенцы из западных районов повели себя на начальном этапе адаптации аналогично интернированным китайцам начала 30-х гг.

В августе 1940 г. центром волнений спецпереселенцев-беженцев стал один из крупнейших тогда в Западной Сибири Томасинлаг. Руководство ГУЛАГа допустило рад значительных промахов, разместив в спецпоселках на территории лагеря, специализированного на лесозаготовках, без предварительной подготовки 5825 семей спецпереселенцев-беженцев, большинство которых ранее жило в городах и не имело навыков работы в лесу.

14 августа 1940 г. на Симоновском участке лагеря начались волнения среди беженцев на почве “недостаточного материально-бытового обслуживания”. Судя по сообщению управления НКВД Новосибирской области”, волнения не прекращались около 4 дней. Беженцы направлялись из одного поселка в другой, поднимали шум, посылая гонцов в другие поселки с целью присоединения к недовольным… Беженцы требуют возвращения к местам выселения или направления в другие промышленные города” [26].

После локализации волнения беженцев руководство НКВД СССР приняло решение о “разгрузке” Томасинлага и переброске их частью в “освоенные” леспромхозы Новосибирской области, частью на строительные работы в Кузбасс и на Урал [27]. Отмеченные выше волнения стали если не главной, то одной из важных причин, повлекших за собой последовавшее вскоре расформирование Томасинлага. Тем самым действия беженцев обнажили грубые просчеты в функционировании “лесных” лагерей ГУЛАГа.

В исследовательской литературе отмечается, что советская система принудительного труда была генетически связана со сложившимися еще в эпоху войн и революций (1917 – 1920 гг.) механизмами осуществления государством массовых трудовых мобилизаций и трудовых повинностей. Во всех проводившихся общественных работах элемент насильственности присутствовал и грань между обязанностью (повинностью) выполнять социально необходимые работы и принуждением к последним оказывалась зыбкой. Однако на протяжении 1920-х гг. общественные повинности регламентировались достаточно четко и классовый принцип здесь хотя и присутствовал, но не ставился во главу угла. Ситуация сильно изменилась с конца 1920-х гг., когда повинности для определенных социальных групп (“нетрудовых элементов”) начали соединяться с элементами принуждения.

В наиболее значительной степени это проявилось в 1929-1930-х гг. при проведении массовых работ, связанных с лесозаготовками, сплавом, дорожным строительством. Мобилизация на подобные работы в первую очередь, а иногда и исключительно “кулаков”, “лишенцев” повлекла за собой стремление местных советских и хозяйственных органов свести к минимуму усилия по организации трудповинностей, обеспечив “узкие” места трудом репрессированных или подвергавшихся дискриминациям.

Примером тому могут служить действия властей в августе 1930 г. на территории Томского округа и Нарымского края. Здесь в связи с резким подъемом воды на Оби и притоках (Томи в том числе) были прорваны гавани с лесом и заготовленные для местных лесозаводов плоты были разбиты и унесены течением на далекие расстояния. Потребовались решительные меры, чтобы организовать доставку леса обратно в гавани. Между тем работавшие в течение всего летнего времени на погрузке, выгрузке и сплавке леса в среднем течении Оби (Могочинский и Игрековский лесозаводы) около тысячи “раскулаченных”, составлявших там основной контингент работавших, отсылались в Чаинскую комендатуру, где необходимо было срочно строить к зиме жилье для семей, размещенных в спецпоселках.

Руководство лесозаводов отправило паническую телеграмму в Сиблестрест и в Сибкрайисполком, в которой сообщалось: “Чаинская комендатура 4 сентября пароходом снимает [с] работы всех кулаков. Уже не работают Могочино [,] Игреково [,] заводы остановлены [,] рабочих нет… [на] Оби сильная прибыль [воды] Мобилизовать население РИКи отказали, мотивируя уборкой сена [и] хлебов. Положение катастрофическое. Примите срочные меры [чтобы] оставить кулаков на работах и к ним дополнительно рабсилы 400 [чел.] и коногонов 100 [чел.]. [Со] снятием кулаков положение безвыходное. Уполномоченный Окрисполкома и Сиблестреста Головков” [28].

Крайисполком директивным образом повлиял на то, чтобы спецпереселенцы-мужчины продолжали работать на лесосплаве вплоть до середины октября, т. е. до конца навигации [29]. Такое решение драматическим образом повлияло, в свою очередь, на степень готовности семей спецпереселенцев Чаинской комендатуры, остававшихся без мужчин, к первой трудной зиме в местах своего вынужденного расселения. Помощник коменданта Шишулин с тревогой отмечал, что основной проблемой “переселения кулаков” стали слабые темпы “создания жилых построек”, давая этому следующее объяснение – “отсутствие глав семейств, каковые заняты на государственных работах” [30]. Тем самым руководство комендатуры в “мягкой” форме возложило ответственность за жилищный кризис в спецпоселках Чаинского района на директивные органы, которые, решая трудом спецпоселенцев одни хозяйственные проблемы, порождали другие, не менее серьезные.

Практически в это время томские городские власти нашли свой вариант обеспечения лесосплавных работ в районе Томска необходимой рабочей силой. 26 сентября 1930 г. появилось обязательное постановление горсовета “О введении в г. Томске трудовых повинностей нетрудовых категорий населения для лесосплавных погрузочно-разгрузочных работ на пристанях”. В нем “платная трудовая повинность мужского населения в возрасте от 18 до 45 лет, принадлежащего к нетрудовым категориям “вводилась” ввиду угрожающего положения по лесосплаву, в целях наиболее полного использования остающегося периода до окончания лесосплава” [31].

Фактически речь шла о возвращении к практике и методам “военного коммунизма”, когда повинность превращалась в принуждение к тяжелому физическому труду. Уклонявшиеся от повинности подлежали привлечению через суд к ответственности по ст. 61 Уголовного кодекса РСФСР [32]. Жесткость постановления выражалась еще и в том, что срок его действия не был оговорен. Между тем отбытие обязательной трудовой повинности традиционно сопровождалось установлением нормы трудповинности. Так, в сельских районах Сибири обязательное участие населения в дорожном строительстве определялось сроком не более недели в течение года [33]. Другой штрих, свидетельствовавший о том, что трудповинности “плавно” переходили для определенных категорий населения (“лишенцев” в первую очередь) в принуждение к труду на неопределенные сроки, заключался в переходе контроля над организацией такого рода работ к органам милиции (Сибирского краевого административного управления – СКАУ).

Еще один не исследованный в литературе вопрос: какую роль сыграли трудовые повинности в начале 1930-х гг. в деле создания системы принудительного труда. Ниже речь пойдет о так называемой трудгужповинности, т. е. организации и осуществлении массовых перевозок репрессированных крестьян с продовольствием, фуражом и инвентарем (грузами) в места их ссылки.

Так, в первую волну депортации крестьянства Сибири в начале 1930 г. при осуществлении внутрикраевых спецпереселений (преимущественно с юга на север и с запада на восток) власти столкнулись с необходимостью ввести для осуществления карательных операций трудгужповинность для возчиков с их собственными лошадьми. Получив директивные указания обеспечить депортацию “кулаков” гужевым транспортом до пунктов погрузки на железнодорожных станциях, а затем из пунктов выгрузки к местам расселения, местные органы столкнулись на практике со значительными сложностями. В докладной записке, посланной в конце февраля 1930 г. в Сибкрайисполком, руководство Новосибирского окрисполкома сообщало, что для гужевых перевозок 5-ти тысяч “кулацких хозяйств” из Новосибирского и Каменского округов в соседний, Томский округ (бассейн реки Галки), потребуется по самым минимальным подсчетам до 30 тыс. конных подвод и не менее 7 тыс. чел. сопровождающих (возчиков) на период от трех недель до месяца. Докладная завершалась выводом: “данное Новосибирскому округу задание нереально… Выполнение этого задания гибельным образом отразится на посевной кампании, т.к. лошади не в состоянии будут работать и потребуют продолжительного отдыха” [34].

Примечательно, что обеспокоенность начальства состоянием лошадей никак не распространялась на людей, мобилизованных на этот раз не на вывозку леса, а на вывозку своих односельчан. Вот типичное для того периода сообщение работника ОГПУ, руководившего одним из контрольно-пропускных пунктов, через которые проходили подводы с высылаемыми на север крестьянскими семьями: “Назначенные для перевозки имущества кулаков возчики Колыванского района по прибытии в Пихтовку отказались следовать дальше и отказались от своих лошадей” [35].

Председатель Барабинского окрисполкома Бажанов в своем письме в Крайисполком сообщал о проблемах, возникших в округе после вывозки местных “кулаков” в необжитые территории Томского округа: “Для перевозки натурфондов кулакам (хлеба, фуража, сена), выселенным на север (р. Чузик Томского округа, расстояние от 200 до 600 верст) было мобилизовано около 12 тыс. подвод, бесплатно. Сейчас идут массовые жалобы, заявления об уплате. Кроме этого заметно большое недовольство потому, что лошади замучены, [есть] угроза пригодности их к севу. Если пойти по пути расплаты, для этого потребуется – 12 000 подвод, время нахождения в пути 20 дней, по 2 рубля в день – 480 000 рублей. Таких средств мы не найдем. Как быть?” [36]

10 апреля 1930 г. в своем секретном постановлении СНК РСФСР особо остановился на этой проблеме, остро стоявшей для Урала и Сибири: “Учитывая сильную изношенность тягловой силы Тюменского, Тобольского и ряда районов Сибири в связи с поголовной мобилизацией гужа для переброски переселяемых и создавшейся благодаря этому угрозой срыва посевной кампании в этих районах, предложить Наркомзему РСФСР и Наркомторгу …в двухдневный срок разработать мероприятия, обеспечивающие приведение в порядок тягловой силы этих районов, главным образом путей снабжения фуражом для откорма лошадей…” [37]

Поскольку сводные данные о том, сколько возчиков и лошадей было в феврале-апреле 1930 г. вовлечено в Сибири в обеспечение “крестьянской ссылки,” отсутствуют, сделаем простейшие подсчеты, взяв за основу Барабинскую “операцию”, когда для переброски 1500 крестьянских семей и грузов потребовалось 12 тыс. лошадей (возчик на 3 – 4 подводы). Следовательно, для внутрисибирской депортации 16 тысяч крестьянских семей и обеспечения их грузами потребовалась мобилизация до 100.000 лошадей и 25 – 30 тыс. возчиков. В порядке сравнения заметим, что для проведения хозяйственной кампании по лесозаготовкам зимой 1932 г. в Западной Сибири требовалось мобилизовать около 84 тыс. конных подвод [38]. Иначе говоря, один только элемент депортации начала 1930 г. (гужевые перевозки людей и грузов) потребовал колоссальных трудовых и материальных затрат, которые государство весьма прагматично переложило на плечи того же крестьянства.

И в последующие несколько лет, пока происходил период становления сети комендатур и развития необходимой инфраструктуры, государство продолжало практику объявления трудповинностей для населения районов, где размещались комендатуры спецпереселенцев, или районов, прилегающих к ним. Так, в начале 1932 г. Сиблаг добился принятия Запсибкрайисполкомом постановления о вербовке в северных районах края возчиков с лошадьми для перевозки санным путем грузов в спецпоселки в порядке платной гужевой повинности. Для этих целей требовалось, согласно заявке Сиблага, до 30 тыс. подвод и 20 тыс. возчиков [39], и под сильным нажимом “сверху” местные органы власти такую мобилизацию провели.

В дальнейшем, по мере укрепления сети спецпоселений, местное население все более вовлекалось в ее функционирование. Так, по расчетам Крайтруда, на 1932 г. не менее 15 сельских районов Западной Сибири обязывались обеспечивать часть грузоперевозок для нужд Сиблага. Причем по некоторым районам (Колпашевскому, Каргасокскому, Чаинскому, Кожевниковскому и др.) для выполнения нарядов Сиблага по перевозкам предполагалось привлечь рабочей силы почти столько же, как на сплав и лесозаготовки [40].

Приведенные факты поддерживают высказанный выше тезис о том, что в сибирских условиях начала 1930-х гг. повинности и принуждение к труду переплетались и дополняли друг друга, поскольку у них была одна основа и движущая сила – тотальная государственная власть с ее интересами.

Работа выполнена в рамках исследовательского проекта “Генезис советской системы принудительного труда”, поддержанного Open Society Institute.

Примечания:

  1. Хлевнюк О.В. Принудительный труд в экономике СССР // Свободная мысль. 1992. № 10; Трус Л.С. Введение в лагерную экономику // ЭКО. 1991. № 5 – 6; Папков С.А. Лагерная система и принудительный труд в Сибири и на Дальнем Востоке. 1929 – 1941 гг. // Возвращение памяти. Новосибирск, 1997. Вып. 3. С. 37 – 67.
  2. Гиляров Е.М., Михайличенко А.В. Становление и развитие ИТУ советского государства (1917 – 1925). Домодедово, 1990; Детков М.Г. Содержание пенитенциарной политики российского государства и ее реализация в системе исполнения уголовного наказания в виде лишения свободы в период 1917 – 1930 гг. М., 1992.
  3. В печати находится наша публикация “Принудительный труд в советской России: секретные дискуссии 1929 – 1930 гг.”
  4. Некоторые аспекты межведомственной борьбы нашли отражение в литературе. См.: Полиция и милиция в России: страницы истории. М., 1995. С. 134 – 137.
  5. См. об этом единственную к настоящему времени публикацию: ЭКО. 1994. № 3.
  6. В указанных выше работах Хлевнюка и Труса принудительный труд оценивается отрицательно. Однако в публикациях 1960 – 1980-х гг. о “трудовом перевоспитании кулачества” писалось в сугубо положительном плане.
  7. Эта проблема на основе анализа функционирования системы спецпоселений рассматривалась нами в сборниках “Спецпереселенцы в Западной Сибири”. Новосибирск, 1992 – 1996. Вып. 1 – 4 (предисловия и примечания).
  8. С.А. Папков в своей статье, отмечая, что по некоторым показателям лагерное производство даже превосходило “социалистическое”, делает замечание: граница между лагерем и “свободой” носила тогда условный характер, поскольку на “свободе” стимулы к труду были деформированы, а принуждение нарастало (Папков С.А. Указ. соч. С. 52).
  9. Так, по сообщениям советской печати в начале января 1933 г. в районе Имана и Турьего Рога на советскую территорию прорвались с боями около 3 тыс. китайских солдат во главе с генералом Ли Ду. Они были разоружены и интернированы. См.: Новосибирский рабочий. 1933. 14 янв.
  10. ГАНО, ф. П-3, оп. 2, д. 623; ф. П-3, оп. 1, д. 412 б.
  11. Там же, ф. П-3, оп. 1, д. 412 б, л. 57.
  12. Спецпереселенцы в Западной Сибири (весна 1931 – начало 1933). Новосибирск: ЭКОР, 1993. С. 185.
  13. ГАНО, ф. П-3, оп. 1, д. 412 б, л. 57.
  14. Там же, л. 59.
  15. Там же, л. 55.
  16. Там же, ф. П-3, оп. 2, д. 623, л. 11.
  17. Там же, л. 10.
  18. Там же.
  19. Там же, л. 14.
  20. Там же, л.1.
  21. Там же, л. 19.
  22. Там же, л. 17 об.
  23. Документов о судьбе интернированных китайцев после 1934 г. нами не обнаружено.
  24. Бугай Н.Ф. Л. Берия – И. Сталину: “Согласно Вашему указанию…”. М., 1995. С. 16.
  25. Там же. С. 12.
  26. ГАРФ, ф. Р-9479, оп. 1, д. 57, л. 64.
  27. Там же, л. 65.
  28. ГАНО, ф. 47, оп. 1, д. 922, л. 27 – 28.
  29. Там же, л. 25.
  30. Там же, л. 160.
  31. Там же, л. 163.
  32. Там же, л. 164.
  33. Там же, л. 132.
  34. ГАНО, ф. Р-1228, оп. 3, д. 21 а, л. 88 об.
  35. Спецпереселенцы в Западной Сибири (1930 – весна 1931). Новосибирск, 1992. С. 153.
  36. Там же. С. 81.
  37. Там же. С. 31.
  38. ГАНО, ф. Р-532, оп. 1, д. 2086, л. 54 об.
  39. Там же, ф. Р-532, оп. 1, д. 2158, л. 2, 6.
  40. Там же, д. 2083.