Межвузовский сборник научных трудов “Бахрушинские чтения” 1996 г.: Социокультурное развитие Сибири (XVII – XX века).

Н.В. Куксанова

Впечатления о Cибири (по письмам М. М. Сперанского к дочери)

Письма М.М. Сперанского из Сибири к дочери (в журнале “Русский архив” их опубликовано 94), сложны по содержанию. Они представляют интерес не только для биографии М.М. Сперанского, но и для характеристики его личных чувств, религиозных, педагогических размышлений и восприятий. Практически все исследователи, использовавшие их, отмечают, что эти письма отличаются большой искренностью.

В письмах удивительным образом частная жизнь этого человека сочетается с делами и заботами государственной важности. Но все-таки большая часть их посвящена рассуждениям о месте человека в мировом космосе, о связи Провидения и личной судьбы, разума и чувственности в натуре человека вообще, мужчины и женщины в частности. В письмах к дочери таинственной воле Провидения уделено гораздо больше внимания, чем описанию практической деятельности в Сибири. В них Сперанский предстает нежным, заботливым и страстно любящим человеком. Они же свидетельствуют о трагизме его судьбы.

В начале опалы Сперанского его дочери Елизавете было всего 13 лет. Во время пребывания Сперанского в Сибири она была молодой и достаточно самостоятельной девушкой, хотя и оставалась под присмотром Марии Карловны Вейкардт, дочери известного банкира Амбургера.

Отдельные письма Сперанского использовались исследователями, писавшими о Сперанском или о Сибири, в частности М.А. Корфом, М.П. Погодиным, В.И. Вагиным, А.В. Ремневым. Наиболее подробно впечатления Сперанского о Сибири по письмам к дочери переданы В.И. Вагиным, который обратился к ним для восстановления маршрута путешествия Сперанского по Сибири. Однако до сих пор никто из исследователей не затрагивал тему совокупности впечатлений Сперанского о Сибири, которыми он делился с дочерью. На наш взгляд, этот аспект заслуживает внимания, так как позволяет полнее представить духовно-эмоциональный мир одного из самых интересных чиновников-реформаторов России и Сибири.

В этой небольшой заметке мы намерены показать эволюцию его впечатлений об особенностях Сибири с начала пребывания в ней и до его отъезда в Европейскую Россию.

Нелишне заметить, что сам Сперанский свое назначение в Сибирь рассматривал как продолжение опалы и ссылки. Первое сибирское письмо относится к 30 мая 1819 г. и написано из Тобольска, последнее – к 16 – 17 марта 1921 г. и послано из Москвы. Переписка вмещает почти два года очень напряженного и трудного времени.

В Тобольск Сперанский прибыл 24 мая 1819 г. в канун Троицына дня. В начале первого письма от 30 мая 1819 г. он дал характеристику Сибири как достаточно обычного места России: “И здесь, любезная моя Елизавета, те же небо, тот же благотворный свет солнечный, те же люди, смешение добра и зла, тот же Отеческий Промысел объемлющий все пространства, сближающий меня с тобою во всех расстояниях, укрепляющий и исполняющий сердце мое доверием и надеждою” (Русский архив. 1868. Cтб. 1681; далее в тексте даются сноски на столбцы данного журнала; сохранены орфография и пунктуация оригинала). А.В. Ремнев уже показал, что это было необычное мнение для первой четверти ХIХ в.

В начале пребывания Сперанского поразили обыденность и скучность географии Уральских гор и сибирской местности. Он не увидел ожидаемой величественности сибирской природы, ничего необычного в людях. В письме от 14 июня 1819 г. он пишет: “Что же будет, когда пущусь я в самую глубину Сибири?… Не слушай рассказов о сибирской природе. Сибирь есть просто Сибирь. Надобно иметь воображение не пылкое, но сумасбродное, чтобы видеть тут какую-то Индию. Доселе по крайней мере я ничего не видал ни в природе величественного; ни в людях отличного. Уральские горы сколько не называй их Рифейскими, все будут скучные, неказистые, единообразные, бесчисленные, утомительные холмы, растянутые на пространстве 400 верст. При переезде их не встретишь ни одной точки зрения, где бы глаз остановился; ни одной равнины, с коей бы можно было вдруг обнять какое либо значительное возвышение. Тут даже нет и красивых ужасов. Более скучно нежели опасно и даже совсем не опасно” (Стб. 1684).

В Сибири он видел обычное для России социальное состояние. Прежде всего бросились в глаза бедные рабы и корысть богатых. В сибиряках Сперанский увидел “те же пороки; те же глупости; тоже терпение в бедных и своекорыстие в богатых. Различие только в том, что здесь, говоря вообще, всем жить широко, земля довольно хороша, и следовательно бедных меньше. Посмотрим, что будет далее; а до Тобольска и в Тобольске я смело утверждаю, что Сибирь есть просто Сибирь, то есть: прекрасное место для ссылочных, выгодное для некоторых частей торговли, любопытное и богатое для минералогии; но не место для жизни и высшего гражданского образования, для устроения собственности, твердой, основанной на хлебопашестве, фабриках и внутренней торговле” (Стб. 1684 – 1685).

Отметил дешевизну жизни в Тобольске, изобилие прекрасной и дешевой рыбы. И вместе с тем обратил внимание на то, что недостаток транспортных связей может стать причиной голода населения.

Сперанский неоднократно пишет об утомительном однообразии степей. Впечатления о сибирской природе начинают меняться по прибытии в Томск: “Растения действительно роскошные. Трудно видеть луга более тучные, лучше испещренные, и если б не был я за 4500 верст от тебя: то можно сим повеселиться; но сердце мое сжато и не прежде раскроется, как при обратном отсюда путешествии” (Стб. 1688). Высказывает мнение, что Томская губерния и по климату и по природным условиям могла бы быть одной из лучших губерний России, но “худое управление сделало из нее сущий вертеп разбойников”.

Желание уехать из Сибири не оставляет его. Нравственные беспокойства тревожат и гнетут его сильнее физического напряжения, которое тоже было немалым. Из того же Томска 1 августа 1819 г. он сообщает дочери: “Частным человеком может быть я нашел бы и здесь способ составить себе довольно сносный образ бытия; но никогда начальником. Слишком много ответственности и пред Богом и пред людьми и силы мои к сему совершенно недостаточны” (Стб. 1693).

Однако посещение Нижнеудинска и услышанные в очередной раз горькие жалобы населения по дороге в Иркутск меняют его прежнюю позицию: “Здесь-то настоящая Сибирь и здесь-то наконец я чувствую, что Провидение всегда правосудное, не без причины меня сюда послало. Я был здесь действительно Ему нужен, чтоб уменьшить страдания, чтоб оживить надежды почти уже исчезавшие, и ободрить терпение слишком утомленное” (Стб. 1694).

Пышная встреча, стечение народа и яркое освещение в Иркутске поначалу привели его к мысли о том, что город является настоящей столицей Сибири. Но затем чары первой встречи рассеялись, и в Иркутске Сперанский увидел обыкновенный “губернский городок, довольно многолюдный, торговый и опрятный” (Стб. 1694).

Но по мере пребывания в Иркутске впечатления его меняются. Изменение представлений о Сибири и сибирском населении идет не только от его карательно-ревизионных дел, но и от попыток преодоления прежнего чрезмерно административного правления привитием элементов иного образа жизни. Он заводит в Иркутске еженедельные воскресные собрания, на которых иркутское высшее общество танцует, организует благотворительную подписку в пользу бедных, открывает ланкастерскую школу, готовится к открытию Библейского общества.

Уже в начале сентября 1819 г. он пишет дочери о бале в биржевом зале. Сообщает о том, что ему нужны мероприятия, способные соединять и раскрепощать общество. Местные жители, по словам Сперанского, почти не верят в то, “что они имеют некоторую степень свободы и могут без спроса и дозволения собираться, танцевать или ничего не делать” (Стб. 1697). Именно в Иркутске он делает открытие морального плана, которое собирается сделать достоянием широкой общественности: “Как велика земля Русская! И здесь те же люди, та же чернь, те же нравы и обычаи; те же почти пороки и добродетели. Сие единство почти не понятно. Во всех других государствах несравненно есть более разнообразия. Сие происходит думаю, от того, что здешнее население есть смесь или произведение всех стран России. Но не думай и не дозволяй думать, чтоб Сибирь населена была ссыльными и преступниками. Число их как капля в море; их почти не видно, кроме некоторых публичных работ. Невероятно, как число их маловажно. По самым достоверным сведениям они едва составляют до 2/10 в год и в том числе никогда и десятой части нет женщин” (Стб. 1697). Пишет это для дочери, чтобы она имела представления о своем отечестве. Со временем Сперанский собирался издать таблицы, которые должны были удивить просвещенную Европу: статистика должна была показать небольшую долю преступников среди населения Сибири, и особенно преступников, совершивших тяжкие преступления. Считал это великим в моральной сфере открытием.

Самым необычным явлением для него в Иркутске оказалось не общественное, а природное: “Землетрясение. Наконец я встретил нечто отличное в Сибири; мне давно хотелось чувствовать землетрясение и вчера ввечеру желание мое исполнилось. Здесь оно бывает каждую осень; но всегда слабое” (Стб. 1709). Землетрясение случилось 11 ноября 1819 г.

В течение всего пребывания в Сибири Сперанским постоянно владела мысль о возвращении к дочери в Петербург, которое он рассматривал как возвращение к свободе. В письмах 1820 г. эти мысли приобретают особую актуальность и трагизм. На их фоне им неоднократно высказывается мнение о невозможности его управленческой деятельности в Сибири.

В письме от 1 февраля он сообщает, что его дела в Иркутске почти кончились. 1 мая 1820 г. он собирался оставить Иркутск. “О сем пишу я ныне Государю; доказываю, что мне после сего делать в Сибири совершенно нечего. Управлять ею невозможно; к сему надобны люди и другой порядок” (Стб. 1734). Ответ на свое письмо Сперанский надеялся получить в конце марта 1820 г. Именно по его содержанию он собирался строить свой отъезд из Сибири.

В любом случае Сперанский собирался в мае отправиться в Тобольск. Дочери он сообщает: “Независимо от разлуки с тобою, я не могу здесь (т. е. в Сибири) и потому еще долее оставаться, что продолжая управление без способов и без людей, я мог бы утратить и честь и доверие мною здесь приобретенное. Чем более я ценю сие доверие; тем более чувствую, что поддержать его в последствии никак не могу. Таким образом мне не остается почти и выбора и если вопреки всем уверениям и надеждам не получу я другого места, то вынужден буду оставить службу” (Стб. 1734 – 1735). Основное его желание в этом случае сводилось к тому, чтобы ему оставили свободу выбора места для частной жизни. Он понимал, насколько трудно это было осуществить в России. Хотя он считает, что к тому времени лишить его этой свободы выбора было уже невозможно – Сперанский надеялся на помощь общественного мнения в России, которое, как он считал, было хотя и молодо, но работало в его пользу.

Анализируя свое положение в Сибири, он видит только один случай, когда может покориться ситуации – это путешествие государя в Сибирь. “Признаюсь, я рад бы был этому событию. Оно отложило бы мои надежды на месяц или на два; но тем вернее, кажется, было бы в последствии. Сибирь для меня есть театр довольно выгодный” (Стб. 1735). И здесь же дает весьма высокую историческую оценку собственной деятельности в Сибири: “Если не много здесь сделал: то по крайней мере много осушил слез, утишил негодований, пресек вопиющих насилий, и, что может быть еще и того виднее, открыл Сибирь в истинных ее политических отношениях. Один Ермак может спорить со мною по сей части. Все сие – разумеется – я пишу только к тебе и для тебя” (Стб. 1735).

Сперанский живет постоянным ожиданием возвращения из Сибири, но удивительное в крае также постоянно отражается в письмах. В феврале 1820 г. Сперанский отправляется в Кяхту, потом в Нерчинск. В Кяхте наибольшее впечатление на него произвел праздник в китайской торговой слободе, где поразили странные узоры, смешение цветов, уюта и порядка в мелочах и в целом. Более подробно эти впечатления он описал в дневнике. Там же купил дочери безделушки, которые ей очень понравились.

Поездка в Нерчинск на заводы выделяется особой болью за человеческие судьбы, увиденные здесь. “Я буду первый начальник, который посетил Нерчинск. Хотя первенство сие не возбуждает того честолюбия, но возбуждает надежду, что путешествие сие будет полезно и утешительно обывателям края. Кто знает, какой плод принесет со временем семя, брошенное на сию землю? Впрочем в Сибири и так далеко не бывают ни раза в жизни и потому должно один раз сделать все что можно” (Стб. 1739).

Посещение Нерчинска заставило его по-другому взглянуть на Иркутск, который теперь показался ему действительно столицей Сибири. В письме от 29 февраля 1820 г. он пишет: “Вчерашний день я возвратился из преисподней, из Нерчинских заводов где спускался на 36 сажен под землею, чтоб видеть своими глазами последнюю линию человеческого бедствия и терпения. Ничто не может быть поучительнее сего впечатления” (Стб. 1740).

В феврале – марте 1820 г. Сперанский, совершая поездку по югу Восточной Сибири, проехал более 3 тыс. верст за три недели, путешествуя в санях, коляске, на телеге, и очень устал. Он был опустошен увиденным, но не испытывал сожаления: “Не жалею однакоже ни трудов, ни усталости: ибо я видел бедствия человеческия кажется на последней их линии. Впрочем кроме усталости ничего не чувствую” (Стб. 1741).

В апреле 1820 г. в состоянии душевного смятения он активно готовится к отъезду из Сибири, зная уже о том, что возвращение его в Петербург в который раз отложено и будущую зиму он должен провести в Тобольске. Задержку в Сибири он воспринимает как очередное удаление и собирается просить об отставке. В письме к дочери от 15 мая 1820 г. Сперанский пытается предугадать свое и ее будущее: “Первый шаг вероятно не сделает никакой перемены в моем положении – промолчат. Второй может более подействовать. Отставки вероятно не дадут; по крайней мере почувствуют, что нельзя никого держать генерал-губернатором по неволе и следовательно скорее на что-нибудь решатся. Впрочем я исчислил все последствия. Если меня и уволят от службы ни ты, ни я ничего не потеряем. Ничего существенного. Время то прошло, когда могли меня теснить по произволу: ибо всему есть конец, даже и народным заблуждениям и моему терпению. Публичное мнение у нас слабо; но существует. Оно же мне и нужно в самой малой мере и только для тебя” (Стб. 1754).

Свои собственные страдания он готов перенести, но угнетает то, что нечем утешить дочь. Невольное пребывание в Сибири вызывает депрессию. В письме от 19 мая 1820 г. в ответ на присылку газет и книг констатирует: “Равнодушие, холодность моя ко всем происшествиям с летами и опытом возрастают. Все это потерянное время. Совсем к другим сценам, к сценам высшего рода я должен себя готовить. На земле же для меня есть одна только точка интересная: ты. Но и ты перестанешь меня привязывать к земле, как скоро я увижу, или услышу что земное твое положение устроено и что можешь ты идти и без меня. Тогда я скажу: ныне отпущаеши раба твоего с миром” (Стб. 1757). Угнетенное душевное состояние приводит его к мысли, что не только он сам, но и почти все близкие друзья его страдальцы в этой жизни. Никогда к нему не привязывались люди счастливые. И в Сибири истинные друзья его колодники и чернь. И все это определено таинством Провидения. Некоторое оживление в его положение внесла встреча с молодыми офицерами, прибывшими в Иркутск по пути к Ледовитому океану, среди которых были барон Врангель, Анжу, Матюшкин.

22 июня 1820 г. дает прощальный обед и, описывая его, дает новую характеристику Сибири, в которой проявляется накопленный опыт и знания. Это уже не обычная провинция России, а “Сибирь есть настоящая отчизна Дон Кихотов. В Иркутске есть сотни людей бывших в Камчатке, на Алеутских островах, в Америке с женами их и детьми и они все сие рассказывают, как дела обыкновенныя. Человек ко всему привыкает, а привычка к странствию, к тому чтоб искать похождений, кажется, еще скорее других приходит” (Стб. 1765).

В начале августа 1820 г. Сперанский уезжает из Иркутска в Западную Сибирь. Во второй половине августа он в Барнауле и здесь впервые очаровывается сибирским краем. “В Сибири – ли мы? Едва можно верить сему очарованию. Прекраснейший климат, приятнейшия местоположения, орошаемые величественною, гордою, покойною Обью. За две станции до Барнаула встретили нас арбузы растущие здесь на воздухе, величиною с твою голову, а ценою по 5-ти и 10-ти копеек. Дыни здешния также весьма вкусны. Словом это очарование. Как можно себе представить? Шесть дней тому назад мы были среди болот и лесов почти непроходимых. Чувствовали уже не только осень, но даже почти морозы, а здесь полное лето во всем блеске и роскоши растений и все это вместе есть Сибирь; вопиющее смешение и злоупотребление слов. На каждом шагу здесь встречаешь пчельники и мед здешний есть превосходнейший, ароматный” (Стб. 1778 – 1779).

В Барнауле встретил Джона Корхана, англичанина, путешествующего пешком. Д. Корхан ему не понравился. Пишет дочери, что Корхан кончит сумашествием, он и теперь помешан. Совсем неправда, что он путешествует пешком. Он нанимает лошадей. В Барнауле даже купил повозку. В речах английского путешественника на Сперанского благоприятное впечатление произвели похвалы сибирскому гостеприимству и то, что путешественник не был ограблен в пределах края. Сперанский пишет: “Дай бог, чтобы честные люди были также доброхотны и кротки, как сибирские преступники. С последними можно жить, а с первыми трудно” (Стб. 1779).

В Семипалатинске наибольшее удивление сибирского генерал-губернатора вызвало национальное многообразие. Он даже засомневался, в России ли находится: “Это сущий маскарад и хоть после Иркутска я должен привыкнуть к сим превращениям: тем не менее они поразительны. Домы без крыш по Азиатскому обычаю, все почти головы в чалмах или в скуфьях, три мечети и ни одной церкви” (Стб. 1780).

Отметил неразвитость торговли, из-за чего не мог купить дочери подарок. И снова в который раз он удивляется Сибири: “Путешествие по Сибири есть сущий бред, особливо когда путешествуют с примечанием. Два дня тому назад мы были в самых ущельях Алтайских хребтов, коих верхи покрыты вечными льдами. Сегодня в степи, коей одна сторона примыкает к Ледовитому морю; другая идет почти непрерывно до Тибета, и где снегу почти не бывает” (Стб. 1780).

Из Семипалатинска в первой половине сентября 1820 г. вернулся в Тобольск, в то место, где он начал свои сибирские подвиги (выражение самого Сперанского). В Тобольск Сперанский вернулся усталым от дороги и от разнообразия увиденного. Главным в восприятии города на этот раз была перспектива возвращения в Европу. “Тот же самый Тобольск; но совсем иначе мне ныне представляется. Минувшаго года пред ним стояла грозная туча, Иркутск; теперь туча позади и перед ним яркие цвета радуги. От них все принимает другой вид. Дела и люди иначе смотрят. Правда, что дела сами по себе становятся стройнее; и люди привыкают к порядку. Как неприятно, горестно обвинять и подозревать! Слава Богу это прошло и я живу если не среди друзей, то по крайней мере не среди неприятелей” (Стб. 1782).

В Тобольске Сперанский застал прекрасную осень, был доволен и удивлен своим здоровьем. Прожил здесь более четырех месяцев прежде чем навсегда уехать из Сибири, но тема сибирского края почти исчезает из его писем.

Таким образом, в частных письмах Михаила Михайловича Сперанского к дочери образ Сибири постоянно меняется. Если в начале пребывания Сибирь представлялась ему обычным районом России с достаточно однообразной территорией, то по мере развертывания его административной деятельности, и особенно путешествий по Сибири, встреч с людьми самых разных социальных положений и интересов, регион приобретает чрезвычайно пестрый, иногда абсурдный образ, для управления которым нужна специально подготовленная региональная политика.